Рассылка:
 
   
 
/
 
     
Информационно-развлекательный портал о шоу-бизнесе
ВСЕ ПУБЛИКАЦИИ
   
  О главном
  Новости
  Публикации
    - 2018 год
    - 2017 год
    - 2016 год
    - 2015 год
    - 2014 год
    - 2013 год
    - 2012 год
    - 2011 год
    - 2010 год
    - 2009 год
    - 2008 год
    - 2007 год
    - 2006 год
    - 2005 год
  Видео
  Фото
  Ссылки
  Проекты
  Архив
(2001-2006)
  Реклама
  Контакты

 

 

 

 

 

 

 

--> СМОТРЕТЬ СПИСОК ВСЕХ ПУБЛИКАЦИЙ <--

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36] [37] [38] [39] [40] [41] [42] [43] [44] [45] [46] [47] [48] [49] [50] [51] [52] [53] [54] [55] [56] [57] [58] [59] [60] [61] [62] [63] [64] [65] [66] [67] [68] [69] [70] [71] [72] [73] [74] [75] [76] [77] [78] [79] [80] [81] [82] [83] [84] [85] [86] [87] [88] [89] [90] [91] [92] [93] [94] [95] [96] [97] [98] [99] [100] [101] [102] [103] [104] [105] [106] [107] [108] [109] [110] [111] [112] [113] [114] [115] [116] [117] [118] [119] [120] [121] [122] [123] [124] [125] [126] [127] [128] [129] [130] [131] [132] [133] [134] [135] [136] [137] [138] [139] [140] [141] [142] [143] [144] [145] [146] [147] [148] [149] [150] [151] [152] [153] [154] [155] [156] [157] [158] [159] [160] [161] [162] [163] [164] [165] [166] [167] [168] [169] [170] [171] [172] [173] [174] [175] [176] [177] [178] [179] [180] [181] [182] [183] [184] [185] [186] [187] [188] [189] [190] [191] [192]

СЕКСОМ С ПУГАЧЕВОЙ ХВАСТАЛСЯ ВЕСЬ ОРКЕСТР ОЛЕГА ЛУНДСТРЕМА

Ревнивый муж застукал Эдиту Пьеху в гостиничном номере у Магомаева и избил ее до полусмерти

 

Павел Шахнарович, появившийся на свет в 1921 году, был одним из «бойцов невидимого фронта» отечественной культуры. Почти шестьдесят лет он проработал администратором в кино, театре и на эстраде. Начинал карьеру во время Великой отечественной войны, а заканчивал в «лихие девяностые». Встречался и общался со многими выдающимися деятелями искусств. В 2002-2003 годах Павел Александрович наговорил на диктофон воспоминания о самых ярких эпизодах его жизни. Тогда, по ряду причин, опубликовать их не удалось. И вот, наконец, эти уникальные записи дождались своего часа.

 

   Часть ТРЕТЬЯ

 

   - В середине 60-х началась моя многолетняя дружба и совместная работа со знаменитым Валерой Ободзинским. Все почему-то считали его евреем. Видимо, из-за его одесского происхождения. Валера сам часто шутил, что по национальности он одессит. На самом деле папа у него был поляк. Да и то с какой-то русской примесью. А мама – чистокровная украинка. И в документах Валеру записали русским. Впервые я увидел его в Норильске. Валера гастролировал там с коллективом из Костромской филармонии. Он был тогда никто и очень много пил. Во время выступления их коллектива на сцене стояла декорация какого-то дома с окном. И пьяный Валера, не удержавшись на ногах, выпал из этого окна. Тем не менее, он мне понравился. Конечно, ему еще в чем-то не хватало мастерства. Но все равно пел он очень хорошо. И, вернувшись в Москву, я рассказал о нем в джазовом оркестре Олега Лундстрема. Некоторое время спустя его пригласили на прослушивание и взяли в оркестр солистом. Валера бросил пить и стал быстро набирать популярность у публики. Потом известный администратор Павел Леонидов увез его в Донецк. «Что ты сидишь в оркестре Лундстрема? – сказал он. – Мы тебе сделаем сольную программу». Донецкой филармонией тогда фактически руководил другой известный администратор Миша Дорн. Формально он работал там с Тамарой Миансаровой. Но директор филармонии Алексей Омельченко страшно кирял. Приходил утром с большого бодуна, подписывал необходимые документы и уезжал обедать. А к вечеру уже снова был тепленький. И Мише приходилось все держать в своих руках. Поскольку Леонидову самому было недосуг ездить с Валерой на гастроли, он порекомендовал Дорну меня. «Не хотели бы вы поработать с Ободзинским?» - спросил меня Миша. «Давайте!» - согласился я. В тот момент я ушел с «Мосфильма» и от случая к случаю кого-то возил на гастроли. С Шульженко ездил на Западную Украину – в Мукачево, Ужгород, Львов, Луцк. Но принимали ее уже не так, как раньше. Не было прежних оваций. Из-за этого она вечно была недовольна. И чтобы не выслушивать ее претензии, я решал все вопросы через ее аккомпаниатора Додика Ашкенази. А с Ободзинским я чувствовал себя хозяином положения и мог ставить любые условия. Его концерты шли тогда на ура. У меня круглые сутки звонил телефон. «Дайте хоть какие-нибудь сроки! – умоляли меня. – Сделаем концертов, сколько хотите!». Из-за этого для многих коллег Валера был как кость в горле. Помню, я приехал по гастрольным делам во Фрунзе. Заместитель директора филармонии назначил мне встречу на летней эстраде в городском саду. Там готовились к выступлению Алла Йошпе и Стахан Рахимов. И я невольно услышал их разговор. «А кто этот человек, с которым вы встречались? – спросила Йошпе. – У него очень знакомое лицо». «Это администратор Ободзинского, - объяснил замдиректора. - Мы хотим сделать его концерты во дворце спорта». «Зачем вам Ободзинский? – пренебрежительно фыркнула Йошпе. – Это же какая-то одесская шантрапа!». В ее словах сквозила эдакая завистливая ненависть к более удачливому конкуренту.

 

   В те времена всем артистам устанавливалась норма по количеству концертов в месяц. Превышать ее запрещалось. Но мы находили различные обходные пути. Когда Ободзинский из Донецкой филармонии перешел в Росконцерт, я договорился о его совместных гастролях с оркестром Лундстрема. Им было очень выгодно работать с Валерой. Да, у них были свои неплохие солисты – Дмитрий Ромашков и Майя Розова, жена тромбониста Алика Шабашова. Более того, в тот момент у Лундстрема пела наша будущая примадонна Алла Пугачева. Среди музыкантов о ней уже тогда ходили легенды. Говорили, что на гастролях она переспала со значительной частью оркестра. Но ни на Аллу Борисовну, ни на Ромашкова с Розовой народ так не валил, как на Валеру. И чтобы выполнить свою норму – 17 концертов в месяц, оркестру где-то десять месяцев в году приходилось проводить в гастрольных поездках. А благодаря Ободзинскому, у них было по 2-3 концерта в день. За месяц они выполняли квартальную норму. И получали дополнительный отдых. Выгодно это было и нам. Поскольку Валера в оркестре не работал, их норма ему не засчитывалась. И дальше он мог еще гастролировать в счет своей нормы. А чтобы Валере подняли ставку за концерт, мы с директором оркестра Лундстрема Юркой Горшковым пробили ему звание Заслуженного артиста Марийской АССР. За это он целый месяц выступал в этой республике чуть ли не в коровниках и пристанционных уборных. Подобные ухищрения широко практиковались среди тогдашних эстрадных деятелей. Закончилось это тем, что в конце 70-х годов против сотрудников Росконцерта было возбуждено уголовное дело. За хищения и взятки посадили замначальника отдела художественных коллективов Иваненко и еще несколько человек. По этому же делу проходил и Марк Рудинштейн. Сейчас он говорит, что пострадал ни за что. На самом деле он подделывал счета за телефонные переговоры. Допустим, счет был на 8 рублей. А он ставил 28 рублей. И получал в кассе лишние деньги. Причем, его подделки были настолько топорными, что первый же ревизор обратил на них внимание. Рудинштейну дали 6 лет. Но отсидел он всего 10 месяцев. Потом его адвокат добился, чтобы наказание ограничили фактически отбытым сроком. Следователи из Республиканской прокуратуры и меня очень хотели зацепить. Допрашивали по 6-7 часов. Но у них не было никаких фактов. И от меня отстали. В качестве одного из свидетелей по делу Росконцерта на допрос вызывали популярного в те годы Вадима Мулермана. Я не хочу давать оценку его поведению. Каждый поступает так, как считает нужным. Но Мулерман дал правдивые показания. Он честно рассказал следователям, кому платил и почему это делал. Естественно, на него ополчились те, кто отказывались давать показания. Они считали, что Мулерман всех предал. И к нему резко изменилось отношение. Его перестали занимать в концертах. Не стали делать ему гастроли. В конце концов, его вынудили уйти из Росконцерта и уехать из страны.


   В разгар карьеры у Ободзинского начались раздоры с первой женой Нелли Кучкильдиной. Поначалу он был сильно в нее влюблен. Они познакомились в Иркутске. Нелли приехала туда из своего родного Свердловска учиться в институте. А еще никому неизвестный Валера выступал там с концертом от Костромской филармонии. Какое-то время они переписывались и перезванивались. А когда я стал администратором Валеры, Нелли начала сопровождать его на гастролях. Из-за этого у меня в каждом городе возникала куча проблем. По тогдашним правилам, жить в гостинице в одном номере без штампа о регистрации брака им было нельзя. Приходилось снимать Нелли отдельный номер. А ночами она тайно пробиралась к Валере. «Да распишитесь вы, наконец!» - говорил им я. А тогда за 2-3 месяца нужно было дать объявление в газету о намерении вступить в брак да еще 2-3 месяца ждать, пока его напечатают. В конце концов, во время гастролей в Красноярске я договорился с сотрудниками крайкома партии, и они помогли расписать их в обход правил. Первое время Валера и Нелли жили в Москве у меня в коммуналке. Именно туда они привезли из роддома старшую дочь Анжелу. Помню, я вернулся с гастролей, а ее как раз купали в тазике. Потом у Валеры появилась своя квартира на Переяславской улице. Вроде бы все шло хорошо. Но к тому времени Валера остыл к Нелли как к женщине. Нет, он хорошо к ней относился, заботился о ней, покупал ей дорогие подарки. Нелли никогда не работала. Она числилась у него в коллективе костюмершей, что позволяло ей за казенный счет ездить с ним на гастроли. Но реально как костюмерша она ничего не делала. Максимум - гладила Валере рубашки. Потом Нелли начала пить. У нее это потомственное. На гастролях к Валере в гостиницу постоянно приходили гости - из филармонии, из обкома партии. Сам он тогда не пил, находился в «завязке». Сидел за столом минут пятнадцать и говорил: «Извините, я устал. У меня завтра концерт. Я пойду спать». А мы оставались с гостями до трех ночи, а то и до утра. Я-то еще как-то старался не перебирать лишнего. У меня все-таки с утра были дела. А у Нелли-то никаких дел не было. И она пила - будь здоров! То же самое происходило и в Москве. Каждый день она собирала гостей, и начиналась пьянка. Потом Нелли спуталась с каким-то официантом с парохода, который был очень похож на Валеру. Из-за этого Валера долго не признавал младшую дочь Леру. Он считал, что это не его ребенок, а этого официанта. Мне даже пришлось вместо него забирать Леру из роддома. На этой почве у Нелли произошло помутнение рассудка. Она пыталась отравиться и попала в психиатрическую больницу. В довершение всего кто-то сообщил Валере, что Нелли переспала с Иосифом Кобзоном и Львом Лещенко. «Ты, наверное, знал об этом? - выпытывал он у меня. - Почему ты мне ничего не сказал?». «Боже упаси, откуда я мог знать? – разводил руками я. – Ты думаешь, что она мне про такое рассказывала?». После этого Валера не выдержал и ушел от Нелли к своей землячке-одесситке Лоле Кравцовой – дочери заслуженного человека, капитана круизного теплохода «Азербайджан».

 

   К сожалению, из-за семейных проблем Ободзинского снова потянуло к бутылке. Нелли создала в доме такую атмосферу, даже человек, который никогда капли в рот не брал, и то бы запил. Сначала Валера год сидел на «колесах». Потом сам бросил. Какое-то время держался. А однажды на новый год все-таки сорвался и начал безобразно пить. Не остановила его даже женитьба на Лоле. Правда, она тоже не пользовалась безупречной репутацией. Злые языки связывали ее с тем же Кобзоном. И не только ее, но и ее мать. Однако Лола, по крайней мере, искренне беспокоилась о муже и пыталась ему помочь. Помню, как мы с ней и запойным администратором Костей Михеевым из Москонцерта втроем клали Валеру в областную психиатричку на улице 8 марта. Он был как мешок и совершенно ничего не соображал. Это было что-то ужасное. В итоге Лола Ободзинского выставила. Как она сама мне говорила, устала от его пьянства. По той же причине, и я вскоре перестал с ним работать. Он уже не прислушивался к моему мнению. Выходил на сцену пьяный. Начал срывать концерты. Нелли все это время никакого интереса к отцу своих дочерей не проявляла. У нее тогда была своя бурная жизнь. Она одного за другим меняла мужиков. Сначала ее любовником стал мальчик Ядик, который был вдвое младше ее. Потом выяснилось, что он вор. Не помню, то ли его арестовали, то ли он ударился в бега. Его сменил армянин Эмиль. Кстати, неплохой мужик. Нельку очень любил. Правда, он вскоре умер. После этого с ней жил какой-то грузин и кто-то еще – всех не упомнить. В квартире на Переяславской у нее был настоящий бардак. В унитазе лежало несмытое говно. На полу валялись нестиранные трусики в менструации. А сама Нелли доходила до того, что на глазах у дочек в голом виде спала посреди комнаты с очередным мужиком. Анжела и Лера с детства впитывали эту атмосферу. И пошли по стопам мамы. Пить и трахаться - вот в чем они видели смысл жизни. Между тем, уйдя от Лолы, Валера пришел ко мне и сказал: «Я не буду больше пить. Уговорите Нелли, чтобы она со мной снова сошлась». Это был шаг отчаяния. Ему просто некуда было деться. Нелли не хотела принимать его обратно. Я провел с ней большую работу. Часами увещевал ее, что у них все-таки две дочки, что все-таки отец будет с ними. И кое-как уговорил. Они второй раз расписались. Но прожили вместе недолго. Валера продолжал пить. Однажды он возвращался с гастролей и позвонил домой, чтобы сообщить о своем приезде. «Ты можешь не приезжать, - ответила ему Нелли. – Тебе тут места нет». Мне пришлось на первое время приютить его у себя. Потом Валера в пьяном виде все-таки заявился на Переяславскую. Кричал: «Я здесь хозяин! Здесь все мое!». Действительно, он все оставил Нелли – и квартиру, и картины, и хрусталь, и дорогие сервизы, и золото с бриллиантами. Но поляк Анджей Янчак, который стал ее новым мужем, не стал с ним церемониться и вышвырнул его за дверь.


   Когда распался Советский Союз, я уже официально вышел на пенсию. Но изредка продолжал работать как частное лицо. У меня остались хорошие связи в Череповце. Меня даже хотели представить к званию почетного гражданина этого города. На протяжении двадцати пяти лет я возил туда артистов. Проводил большие концерты во дворце спорта на 25 тысяч зрителей. Весь город меня знал. И мне готовы были сделать все, что угодно. Ни в чем мне не отказывали. Я мог прийти и сказать: «Гостиницу с 8-го числа закрываем. 9-го приезжают мои артисты». И ее закрывали. А когда мне нужен был транспорт, снимали с рейса первый попавшийся автобус и, высадив из него пассажиров, отправляли ко мне. Дворец спорта на протяжении нескольких лет не мог достать себе шторы, которые производились на местной фабрике. И только я с легкостью решил эту проблему. Получил 80 комплектов штор для дворца и еще 40 комплектов для работников. Особенно теплые отношения у меня сложились с руководством Череповецкого металлургического комбината. Именно мне в 1995 году доверили проводить во дворце металлургов большие праздничные концерты в честь юбилея их предприятия. На это мне выделили 40 миллионов рублей. Предоставили для проживания коттеджи в загородном доме отдыха. И я привез им Муслима Магомаева, Эдиту Пьеху, Машу Распутину и многих других артистов. Пьеха до этого уже бывала в Череповце. И, когда я ей позвонил по поводу выступления на юбилее, сразу потребовала, чтобы ей подарили какой-то дорогой подарок. «Дита, самый лучший подарок – кусок легированной стали, - подколол ее я. – Эта сталь стоит безумных денег». «Хватит шутить, Павел Александрович! - обиделась она. – Если вы не выполните мои условия, я никуда не поеду». «Я вам покажу «не поеду»! - пригрозил ей я. – Чтобы были, как штык! Я вас буду ждать». Но Пьеха не успокоилась и все-таки добилась своего. Пошла в Череповецкий горсовет и выпросила у них два унитаза. «Почему два?» - спрашивали потом у меня. «Видимо, она столько, извините, кое-чего делает, что одного ей мало», - шутил в ответ я. Самое смешное, что отправить эти унитазы к ней домой в Ленинград грузовым транспортом, по каким-то причинам, не удалось. И ей пришлось грузить их в пассажирский поезд и ехать с ними в купе. Надо отдать Пьехе должное: у нас нет более элегантной певицы. Я десятки раз видел ее в разных концертах, и ни разу она не надевала одно и то же платье. Но вела себя Эдита Станиславовна всегда ужасно нахально. А в молодые годы ко всему прочему была до неприличия слаба на передок. Ох, любила это дело! Помню, как при мне она получала по морде от своего первого мужа Александра Броневицкого. Мы жили в одной гостинице в Ялте. Вдруг среди ночи поднялся страшный шум. Оказалось, приехал Магомаев, и Броневицкий застукал Пьеху в его номере. Он выволок ее в коридор и так отлупил, что на ней живого места не было, и ей пришлось отменить все концерты. Я отнюдь не ханжа. Сам был грешен. И все же позволять себе такое в присутствии мужа - это, на мой взгляд, уже слишком.

 

   Из всех артистов, которые приехали поздравлять с юбилеем Череповецкий металлургический комбинат, больше всего проблем мне доставила Маша Распутина. На самом деле я ее туда не приглашал. Ее пригласил сам директор комбината. А меня попросил только организовать ее приезд и встречу. Я позвонил по этому поводу ее мужу Владимиру Ермакову. И вдруг он заявил: «Мы не поедем в Череповец. Нам в другом месте обещают автомобиль. Мы поедем туда». А со мной за эти юбилейные концерты должны были расплатиться автомобилем. И чтобы спасти положение, мне пришлось от него отказаться и отдать его Распутиной и Ермакову. Они его забрали и приехали на нем в Череповец. А уже на месте потребовали переписать документы на Ермакова. В процессе общения он произвел на меня впечатление просто фантастического идиота. По интеллекту его превосходила даже дверная ручка. «Когда начинается концерт?» - спрашивал Ермаков. «В семь вечера», - отвечал я. Через минуту он забывал об этом и задавал тот же вопрос снова. Я терпеливо повторял ответ. И так повторялось несколько раз. Это страшно выводило меня из себя. Отличилась и сама Распутина. В рамках юбилейных торжеств проводилась выставка народных умельцев. Там были представлены очень красивые вещи. Распутину заинтересовал ларчик, сплетенный из ивовых веток. «Можно мне посмотреть?» - попросила она. Смотрительница вынула его из витрины и дала ей в руки. «Ой, как он мне нравится! – воскликнула Маша. – Я возьму его себе». Сунула под мышку и ушла. Все просто обалдели. «Меня жена убьет, если я не верну эту вещь домой, - пожаловался мне автор ларчика. - Не могли бы вы мне помочь?». «А что я могу сделать? – развел руками я. - Попробуйте сами поговорить с Распутиной! Или заявите на нее в милицию!». Но потом мне стало жаль человека, и я все-таки пошел к Маше. «Верни ларчик! – сказал я ей. - Это же экспонат на выставке. Ты бы еще пришла в музей и оттуда что-то забрала». «Подумаешь, какая музейная ценность! – усмехнулась она. - Мне и более дорогие вещи дарили». «Безусловно, дарить тебе могли все, что угодно, -  попытался объяснить я. – Но это делали люди, которым эти вещи принадлежали. А ты сейчас взяла чужую вещь без спроса». «Даже слушать вас не хочу! – отмахнулась Распутина. - Не портьте мне настроение! Все равно я ничего отдавать не буду!». Думаете, ей было стыдно? Нисколько! Но я хорошо отыгрался на ней и за ларчик, и за автомобиль, и за все остальное. Поскольку Машу невозможно было убрать со сцены, пока она не выдаст весь свой репертуар, я поставил ее в самый конец программы. В принципе, выступать последним всегда считалось престижным. Но из-за большого количества артистов концерт получился очень длинный. И к выходу Распутиной зрители были настолько уставшими, что уже толком не аплодировали и думали только о том, как бы все это поскорее закончилось. После первого концерта ко мне в гостиницу пришел недовольный Ермаков и стал талдычить: «Машу надо переставить». «Нет, я не буду этого делать», - отказался я. И во все остальные дни Распутина уходила со сцены под три жидких хлопка.

 

   Вообще, современные артисты бесят меня безответственным отношением к своему делу. Многие позволяют себе выступать в джинсах и майках да еще рваных. В прежние времена их в таком виде даже близко к сцене не подпустили бы. Помню, мы с Ободзинским поехали на гастроли во Владивосток. А своих костюмов для музыкантов у нас еще не было. И я взял им костюмы напрокат в оркестре Леонида Утесова. Они были такого мышиного цвета. Так меня в антракте вызвал начальник политуправления флота и возмутился: «Почему у вас музыканты одеты, как зэки?». И мне пришлось долго перед ним оправдываться. А если у нас концерт задерживался хоть на несколько минут, это было настоящее ЧП. У Ободзинского некоторое время работал один конферансье – полный дурак, дерьмо собачье. Когда делали программу, его взяли из жалости. На Байкале нас попросили дать дневной концерт в санатории. А этот конферансье пошел с какой-то девкой в ресторан и к началу концерта не явился. Пока я его искал, прошел целый час. После этого мы с ним больше не работали. А сейчас часовая задержка концерта уже никого не удивляет. Наоборот, стало чуть ли не хорошим тоном заставлять зрителей ждать. Я уже молчу о пении нынешних кумиров. Раньше наибольшим успехом у публики пользовались теноры. Они считались самыми элитными певцами. Конечно, имели своих поклонниц и баритоны, и басы. Но больше всего их было у теноров – Лемешева, Козловского, Хромченко. Один из моих братьев был женат на солистке Большого театра, народной артистке Елене Кругликовой. Она рассказывала, как поклонницы ели снег, по которому проходил Лемешев. А сейчас никто не разбирается – тенор у певца или баритон. Поклонников это вообще не волнует. Лишь бы как-то хрипел, и хорошо. Ну, разве что к Киркорову нет вопросов. Хотя бы понятно, что он поет баритоном. А вот какими голосами поют, если, конечно, это можно назвать пением, Газманов, Буйнов или любезный моему сердцу Агутин? Просто невозможно понять.

 

   Михаил ФИЛИМОНОВ («ЭГ» № 49, 2017)


   Часть ПЕРВАЯ

   ПЬЯНЫЙ БОРИС АНДРЕЕВ НА СЪЕМКАХ ЧУТЬ НЕ УБИЛ ИВАНА ПЫРЬЕВА

   Юрий Никулин воровал декорации из театра и замазывал варом дверные замки своим врагам

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=995


   Часть ВТОРАЯ

   ВЕРТИНСКИЙ СТРАДАЛ ОТ БЕЗОТВЕТНОЙ ЛЮБВИ К ГОРБАТОЙ КАРЛИЦЕ

   Вадим Козин получил дополнительный срок за совращение юного солдатика из лагерного конвоя

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=994







ВЕРТИНСКИЙ СТРАДАЛ ОТ БЕЗОТВЕТНОЙ ЛЮБВИ К ГОРБАТОЙ КАРЛИЦЕ

Вадим Козин получил дополнительный срок за совращение юного солдатика из лагерного конвоя

 

Павел Шахнарович, появившийся на свет в 1921 году, был одним из «бойцов невидимого фронта» отечественной культуры. Почти шестьдесят лет он проработал администратором в кино, театре и на эстраде. Начинал карьеру во время Великой отечественной войны, а заканчивал в «лихие девяностые». Встречался и общался со многими выдающимися деятелями искусств. В 2002-2003 годах Павел Александрович наговорил на диктофон воспоминания о самых ярких эпизодах его жизни. Тогда, по ряду причин, опубликовать их не удалось. И вот, наконец, эти уникальные записи дождались своего часа.

 

   Часть ВТОРАЯ

 

   - В конце концов, с «Мосфильма» мне все-таки пришлось уйти. Из-за гонений на евреев я долго не мог никуда устроиться на работу. А мои братья и вовсе чудом избежали ареста. Они работали в газете «Moscow daily news». Там в конце 40-х посадили всех сотрудников во главе с редактором – старым большевиком, бывшим советником Мао Цзэдуна Михаилом Бородиным. Но как раз незадолго до этого мой младший брат Лев Шахнарович с ним поругался. В тот момент в Магадане начальник Дальстроя Иван Никишов искал замену редактору местной газеты «Советская Колыма». «У меня есть прекрасная кандидатура», - заявил Бородин и порекомендовал моего брата. Его вызвали в ЦК партии и предложили поехать в Магадан. «Я не могу, - попытался отказаться он. – У меня семья». «Хорошо, мы не настаиваем, - ответили ему. – Только партбилет положите на стол!». Тогда исключение из партии было равносильно смерти. Конечно, Льву пришлось подчиниться. Успел до посадок покинуть «Moscow daily news» и мой старший брат Генрих Шахнарович. Он обиделся, что Бородин так некрасиво поступил с младшим братом, и ушел редактором в газету Большого театра «Советский артист». А потом стал референтом председателя комитета по делам искусств при совете министров СССР Поликарпа Лебедева. Однажды я посетовал Генриху, что сижу без работы. Он поговорил с Лебедевым. Тот кому-то позвонил. И меня взяли администратором в Мосэстраду. Причем, одному из немногих разрешили формировать концерты без редактора. Благодаря этому, мне довелось поработать с более-менее значительными артистами всего Советского Союза.

 

   Иногда я попадал в совершенно невероятные истории. Одна из них произошла, когда я от Мосэстрады организовывал концерт для участников районной партийной конференции в подмосковном Наро-Фоминске. Народных артистов Ольгу Книппер-Чехову, Михаила Тарханова, Анатолия Горюнова и Веру Бендину я привез туда на легковом автомобиле ЗИС. А еще группу артистов – на автобусе. Заканчивали концерт Книппер-Чехова и Тарханов. «Зачем нам их ждать? – сказали остальные, отработав свои номера. – Все равно их повезет легковой автомобиль. Можно мы возьмем автобус и поедем в Москву?». «Хорошо», - согласился я. А когда они уехали, меня ожидал неприятный сюрприз. «Машина не заводится, - сообщил мне шофер ЗИСа. – Что-то сломалось. Я не могу ничего сделать». Как на грех, у Книппер-Чеховой и Тарханова вечером был спектакль во МХАТе. И к семи часам им нужно было попасть в театр. Найти другую машину в Наро-Фоминске тогда представлялось задачей не из легких. Это фактически была деревня. Одно название – город. Ситуация еще осложнялась тем, что было воскресенье. Это потом партийные мероприятия стали устраивать в рабочее время. А в те годы их проводили только в выходные. Я стал звонить наро-фоминским боссам, чтобы они помогли нам с машиной. Но никого не застал на месте. Видимо, после концерта все уехали куда-то пьянствовать. «Идите на станцию! – посоветовал мне завхоз дворца культуры. – Сядете там на какой-нибудь проходящий поезд». Станция находилась всего в полутора километрах. Но для Книппер-Чеховой и Тарханова в силу их преклонного возраста это было непосильное расстояние. Они бы плелись туда еще полдня. Я с трудом уговорил какого-то мужика запрячь лошадь в телегу и довезти их до станции. К моему ужасу, ни один из поездов в ближайшие часы в Наро-Фоминске не останавливался. «А нет ли у вас свободного паровоза, чтобы довез нас в Москву? – обратился я к работникам железнодорожного депо. - Готов вам заплатить любые деньги». «Паровоз-то у нас есть, - ответили они. – Только кто нам разрешит его отправить? Это надо согласовывать с министерством путей сообщения». Я позвонил в министерство. Убедил дежурного связаться с начальством. И ради двух народных артистов нам открыли «зеленую улицу» до Москвы. Книппер-Чехову и Тарханова кое-как подняли в кабину паровоза и отправились в путь. Около семи вечера приехали на Киевский вокзал. Естественно, остановились не у перрона, а где-то на запасных путях. Пока старики ковыляли до вокзала, я побежал на стоянку такси. Там была огромная очередь. «Товарищи! У меня два народных артиста опаздывают на спектакль, - попытался объяснить я. – Может, пропустите нас?». «Да пошел ты!» - дружно закричали в ответ из очереди. Я уже был в отчаянии. Неожиданно одна женщина все-таки надо мной сжалилась. «Поехали со мной!» - предложила она. К тому времени во МХАТе уже начался переполох. Никто не мог понять, куда пропали Книппер-Чехова и Тарханов. О выступлении в Наро-Фоминске я договаривался с ними напрямую. Даже Роман Фертман, который устраивал МХАТовцам концертные поездки, ничего не знал. Появились мы в театре, как черти из табакерки, с ног до головы перепачканные сажей от паровоза. «Умой морду и скорей уезжай! – сказал мне главный администратор. – Иначе тебя просто убьют». Слава Богу, хоть спектакль не сорвали.

 

   Занимался я не только сборными концертами. Время от времени я выезжал на гастроли с каким-то одним артистом. Особенно тесное сотрудничество у меня завязалось с легендарным Александром Вертинским. К Мосэстраде он не имел отношения и выступал от Гастрольбюро СССР. Там у него был свой администратор. Но Александра Николаевича он не устраивал. А директор Гастрольбюро Сулханишвили меня хорошо знал. Как-то он позвонил директору Мосэстрады Николаю Барзиловичу и сказал: «Коля, ты не отпустишь Шахнаровича в поездку с Вертинским?». «Ну, если он захочет, пожалуйста!» - ответил Барзилович. До этого я уже привозил Александра Николаевича на концерт в театр транспорта, в котором работала моя мать. У меня остались о нем хорошие впечатления. И я охотно принял предложение Сулханишвили. А потом, не уходя из Мосэстрады, стал регулярно сопровождать Вертинского в различных поездках. Работать с ним было одно удовольствие. Александр Николаевич не гастролировал по деревням. Только по крупным городам. Я останавливался с ним в лучших гостиницах. Ел в лучших ресторанах. И еще сверх моего официального оклада получал от него по 50 рублей с каждого концерта.

А самое главное -  с Вертинским было просто интересно общаться. Он был неординарный человек, кладезь всевозможных историй. Одни его похождения с бабами чего стоили! Я мог часами слушать его рассказы. А иногда сам становился свидетелем романтических увлечений Александра Николаевича. Он очень любил молоденьких девочек. Помню, у нас были гастроли в Магнитогорске. После концертов мы всегда уезжали на машине с ним и его аккомпаниатором Михаилом Брохесом. Как-то за кулисами Вертинский меня спросил: «Павличек, вы не возражаете, если сегодня с нами поедет дама?». «Пожалуйста!» – с готовностью пошел ему навстречу я. – Может, надо ее встретить?». «Не надо, - отказался Александр Николаевич. - Она сама подойдет к служебному входу». А Брохес в тот день зачем-то решил остаться на концертной площадке. «Вы поезжайте! – сказал он нам. – А потом пришлите машину за мной!». У служебного входа Вертинского ждала юная фэзэушница в беретке. К моему удивлению, она и оказалась его дамой. Когда мы приехали в гостиницу, Александр Николаевич попросил меня: «Павличек, поднимитесь с ней в мой номер!». А сам задержался внизу и долго отправлял машину за Брохесом. Видимо, не хотел, чтобы его видели с этой малолеткой. Но окончательно меня добило его появление в номере. «Дорогая! – сказал он девочке. – Вот здесь ванная. Разденьтесь, помойтесь и идите в спальню! Только прошу вас: ничего мне не говорите! Я все знаю». Я чуть не упал от смеха.

 

   Однажды любовь к малолеткам сыграла с Вертинским злую шутку. Это случилось в Ленинграде. Там шла сборная программа «Вместе», в которой, помимо Вертинского, выступали Утесов, Шульженко, Миров и Новицкий, Смирнов-Сокольский и другие артисты. Все жили в гостинице «Астория». А мы с Александром Николаевичем поселились в «Европейской». Ему там больше нравилось. Эта гостиница была немножко патриархальная. Везде уже была автоматическая телефонная связь. А в «Европейской» по телефону отвечали девушки-операторы и осуществляли соединение через коммутатор. Вдруг я заметил, что Вертинский стал какой-то не такой. Помрачнел и побледнел. За обедом перестал есть. И Брохес тоже забеспокоился: «Что такое с Александром Николаевичем?». «Вы не больны? – спросил я у Вертинского. – Давайте я вызову врача?». «Нет, не нужно, - отмахнулся он. – Со мной все в порядке». А через день попросил зайти к нему в номер и огорошил меня странным вопросом: «Павличек, вы никогда не обращали внимание на оператора номер пять, которая отвечает по коммутатору?». «Нет», - ответил я. «А вы послушайте, какой у нее голосок! – посоветовал он. – Просто как колокольчик!». «Ну и что?» - не понял я. «Павличек, я в нее влюбился, - признался Александр Николаевич. – Ничего не могу с собой поделать. Ночи не сплю. Все время с ней болтаю. Но она никак не хочет со мной встречаться. Придумывает какие-то отговорки. Что мне делать?». Я решил ему помочь и, когда попал по телефону на пятый номер, завел с ней разговор: «Это у вас голос, как колокольчик? Что же вы делаете с Александром Николаевичем? Он уже весь извелся из-за вас». «Я все понимаю, - сказала моя собеседница. – Но не могу я с ним встретиться. Я совсем не та, кого он себе представляет». Так я от нее ничего и не добился. Прошло несколько дней. Смотрю, Вертинский неожиданно повеселел. «Павличек, она все-таки согласилась ко мне прийти, - с восторгом сообщил он. – Организуйте в мой номер обед на три персоны! Вы будете обедать вместе с нами, чтобы она не смущалась. А на вечер закажите мне машину и столик в «Астории»! Мы поедем туда танцевать». Я, довольный, что все пошло на лад, сделал соответствующие распоряжения. У него в номере накрыли шикарный стол. И вот раздался долгожданный стук в дверь. Но вместо юной красавицы, которую нарисовал в своем воображении Александр Николаевич, в номер вошла седая горбатая карлица пенсионного возраста. От ужаса у меня все похолодело. Я ожидал увидеть все, что угодно, но только не такое. А Вертинский как ни в чем не бывало подскочил к карлице, перецеловал ей каждый пальчик на руках, усадил ее за стол и принялся за ней ухаживать. Он был необычайно оживлен. Даже сел к роялю и что-то ей попел. Потом скомандовал: «Павличек, машину!». И повез ее в «Асторию». На следующее утро я, молодой дурак, злорадно спросил Вертинского: «Ну, что?». И тут увидел его холодный колючий взгляд. Никогда он на меня так не смотрел. Мне стало страшно. Я думал, что он меня убьет. «А что – что? – сказал Александр Николаевич. – Неужели вы не понимаете, что это была женщина? Да-да-да, женщина. Мы сидели в «Астории». Я с ней танцевал. А потом отвез домой. И я очень доволен». Это был для меня хороший урок, как нужно относиться к женщине – какой бы она ни была. Я на всю жизнь его запомнил.

 

   Работал я и с не менее легендарным Вадимом Козиным. Познакомился я с ним в 1939 году, еще до того, как его арестовали. Мы с приятелем сидели в ресторане «Метрополь». В этот момент пришел Козин. А мест не было. И метрдотель, с нашего разрешения, подсадил его к нам за столик. Он нам понравился – такой общительный, веселый. Но тогда это знакомство не получило никакого продолжения. А спустя много лет, в середине 50-х, мы встретились с ним в Магадане, где он остался жить после освобождения из лагеря. Все почему-то думали, что Козин получил срок за мужеложство. Да, он был голубой. Но посадили его по контрреволюционной статье. Вадим Алексеевич очень любил анекдоты. Особенно антисоветские. Но у него не хватило ума держать их в голове. Он записывал их в специальную тетрадочку. Хранилась она в запертом ящике стола, ключ от которого он держал у себя в кармане. А жил Козин в гостинице «Москва». Все работники там были стукачами. Однажды горничная обратила внимание, что в одном из ящиков нет ключа. Открыла его запасным ключом, прочла записи Козина и сразу же на него стукнула. Это было в 1944 году. Еще шла война. Ему дали пять лет и отправили в Магадан. А уже там он трахнул солдатика и получил еще три года. Это сам Вадим Алексеевич мне рассказывал. В Магадане он немало натерпелся от начальника Дальстроя Никишова. Этот человек имел специальные полномочия от Сталина и был полным хозяином всего Колымского края. Мог без всякого суда посадить или освободить любого человека. Его жена Александра Гридасова очень любила молодых мальчиков. По ее требованию, Никишов отпускал из лагерей тех, кто ей приглянулся, и позволял устраивать их на жительство и на работу в Магадане. А Козина он ненавидел и всячески над ним издевался. На какой-то праздник в магаданском театре устраивали концерт. И привезли из лагеря Вадима Алексеевича. Во время его выступления в зал вошел Никишов. И начал орать на весь театр: «Это что такое? Немедленно уберите этого педераста!». Козину даже допеть не дали и отправили его обратно в лагерь. После освобождения ему тоже пришлось несладко. Ему не давали ни жилья, ни работы. Тогда его поддержал мой брат Лев Шахнарович. Тот самый, который уехал в Магадан редактировать газету. Потом он некоторое время возглавлял местный радиокомитет. А в начале 50-х стал директором театра. И взял Козина к себе на работу. «Как я благодарен Льву Александровичу! – говорил Вадим Алексеевич. – Он спас меня от голодной смерти».


   В Магадане Козин жил очень обособленно. Изредка пел в театре. Но никуда не выезжал. «Вадим Алексеевич, поедем на гастроли!» - предложил я. «Ну, куда я поеду? – засомневался Козин. – Я уже ископаемое. Боюсь, публика меня не примет». С большим трудом я уговорил его дать концерты на Сахалине и Петропавловске-Камчатском. Приезд Козина вызвал невероятный ажиотаж. Желающих его послушать было так много, что в театрах поломали двери и окна. Через пару лет я снова оказался в Магадане и завел с ним разговор о гастролях. На этот раз Вадим Алексеевич оказался более сговорчивым и согласился поехать, как у них говорили, «на материк». Правда, стоило немалых трудов получить на эту поездку разрешение. Тогда вся творческая деятельность у нас регулировалось так называемым Главлитом – Главным управлением по охране государственных и военных тайн. Они определяли – можно ли выпустить ту или иную книгу, спектакль или песню. Моя приятельница-музыковед была цензором издательства Музгиз. «Что ты там запрещаешь? Музыку, что ли?» - недоумевал я. «Ты ничего не понимаешь, - объясняла она. – Эта музыка упадническая. А она должна куда-то вести, к чему-то призывать». Без согласования с надзорными органами нельзя было даже сформировать гастрольный маршрут. Ведь с Козина еще не сняли судимость за контрреволюцию. А в то время были города, закрытые для людей с судимостью. Когда человека освобождали, ему в паспорт ставили отметку «-10» или «-15», которая означала количество закрытых городов. Были такие ограничения и у Вадима Алексеевича. Начали мы гастроли с Приморья. Во Владивосток нам, конечно, ехать было нельзя. Но нам разрешили работать в Уссурийске. Потом мы были в Биробиджане, Комсомольске-на-Амуре и полулегально в Хабаровске. Оттуда проследовали в Читу, Иркутск, Красноярск, Новосибирск, Томск и Омск. В Кемерово нас не пустили. В Челябинск и Свердловск тоже. О Москве и Московской области и вовсе речи не было. «В подмосковном Серпухове есть хороший театр, - осторожно предлагал я. – Может, там сделать концерт?». «Нет», - отвечали мне. Последние концерты мы отработали в Тамбове и Липецке. И вернулись обратно в Магадан. Удивительно, но за все время в прессе не появилось ни одной публикации о наших гастролях. Видимо, было указание сверху – не привлекать к Козину внимания. Годы, проведенные в лагере, конечно, сильно на него повлияли. Вадим Алексеевич вышел на свободу уже надломленный. В нем сидел какой-то страх. Когда мы приезжали в новый город, он все время спрашивал: «Меня не арестуют?». Больше Козин на гастроли не ездил. Не хотел и, по большому счету, уже физически не мог.

 

   А вот со знаменитым Марком Бернесом, которого, видимо, не зря прозвали «Марк Себе На Умович», у меня контакт не сложился. Уж очень он был амбициозный и капризный. Как-то Гастрольбюро зарядило ему концерты в Краснодаре. А съездить с ним было некому. Их директор Сулханишвили, по старой памяти, решил привлечь меня. «Почему бы и нет? – подумал я. – Это хороший заработок». В Мосэстраде меня отпустили. И я повез Бернеса в Краснодар. Не успели мы разместиться в гостинице, как мне позвонил Марк Наумович и попросил зайти к нему. «Ну, что это такое?! – принялся возмущаться он. – Почему стены покрашены в такой мрачный серый цвет? Это номер «люкс» или тюремная камера?». Я спустился к гостиничной администраторше и поинтересовался, нет ли у них номера повеселее. «Хотите «люкс», выходящий на солнечную сторону? – предложила она. – Стены там розового цвета». «Это то, что надо!» - обрадовался я. Переселил Бернеса и вернулся в свой номер. Через десять минут раздался телефонный звонок. Это снова был Марк Наумович. На этот раз его не удовлетворила обстановка в спальне. «Ну, что это такое? – негодовал он. – Почему покрывало на кровати из обычной ткани, а не из шелка?». «Марк Наумович, вы что, на этом покрывале спать будете? – попытался успокоить его я. - Снимите его и уберите с глаз долой в шкаф!». Но Бернес не унимался и требовал заменить ему номер. Мне это надоело. Ничего менять я не стал. «Во всей гостинице только такие тканевые покрывала, - сказал я ему. – Живите в этом номере!». А сам позвонил своему приятелю из Краснодарской филармонии и попросил купить и привезти мне билет в СВ на ближайший поезд до Москвы. «А что случилось? – забеспокоился он. – Умер кто-то?». Я объяснил ему ситуацию. «Да пошел этот Бернес к такой-то матери!» - согласился со мной приятель. «Вот и я так подумал, - сказал я. – Он у нас в Мосэстраде не работает. Плевать мне на него! Я тебе оставлю все документы. Пожалуйста, выдай за меня деньги коллективу Бернеса! А документы отметь и с кем-нибудь из музыкантов передай им в Гастрольбюро!». После чего сел в поезд и уехал в Москву. Я себя везде чувствовал независимо. И никому не давал садиться мне на шею. Я никогда в жизни не подносил артистам чемоданы, как другие администраторы. На это есть носильщики! Какая бы холуйская у меня ни была профессия, я считал, что я специалист высокого класса, у меня есть достоинство, и его нужно уважать.

 

   Моя работа в Мосэстраде закончилась из-за нелепой случайности. Я проводил сборные концерты на приемах в Кремле. У нас был цирковой номер «Летающие катушки». Состоял он в том, что артист с помощью двух палок с прикрепленной к ним леской перекидывал несколько светящихся в темноте катушек. Вмонтированные в них лампочки питались от батареек. Перед очередным концертом выяснилось, что батарейки «сели», и невозможно нигде купить новые. «Будет скандал, - сказал я артисту. – Чтобы тебе не влетело, я объявлю, что ты заболел! Срочно возьми в поликлинике бюллетень!». Он пообещал это сделать. А сам на следующий день признался нашему директору, что не выступал вовсе не из-за болезни, а из-за «севших» батареек. «Зачем же ты солгал представителям Кремля?» – накинулся на меня директор. «Да откуда они узнают об этом?» - усомнился я. «Ну, если уж я узнал, теперь все будут знать», - заверил он. Действительно, эта история каким-то образом дошла до представителей. Видимо, кто-то им стукнул. «Мы не можем работать с человеком, который нас обманул», - сказали мне. «Ну и не надо! – ответил я. – И без вас обойдусь». У моего брата был знакомый - заместитель генерального директора Союзгосцирка. Он был готов взять меня в цирк на Цветном бульваре. Но я сам отказался. «Я не знаю цирковую специфику, - объяснил я. – Там же животные. Их нужно перевозить. Я с этим никогда не сталкивался». Точнее говоря, с животными я сталкивался во время войны на съемках в Алма-Ате. И с меня этого хватило. «Может, тогда вам подойдет «Цирк на сцене»? – предложил знакомый брата. – Они дают обычные концерты с участием цирковых артистов». Этот вариант мне понравился значительно больше. И я пошел работать в эту контору. А потом на некоторое время вернулся на «Мосфильм» и принимал участие в создании фильмов «Сказка о царе Салтане», «Морские рассказы» и «Операция «Трест». В общем, без работы не остался.

 

   Михаил ФИЛИМОНОВ («ЭГ» № 49, 2017)


   Часть ПЕРВАЯ

   ПЬЯНЫЙ БОРИС АНДРЕЕВ НА СЪЕМКАХ ЧУТЬ НЕ УБИЛ ИВАНА ПЫРЬЕВА

   Юрий Никулин воровал декорации из театра и замазывал варом дверные замки своим врагам

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=995


   Часть ТРЕТЬЯ

   СЕКСОМ С ПУГАЧЕВОЙ ХВАСТАЛСЯ ВЕСЬ ОРКЕСТР ОЛЕГА ЛУНДСТРЕМА

   Ревнивый муж застукал Эдиту Пьеху в гостиничном номере у Магомаева и избил ее до полусмерти

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=993 







ПЬЯНЫЙ БОРИС АНДРЕЕВ НА СЪЕМКАХ ЧУТЬ НЕ УБИЛ ИВАНА ПЫРЬЕВА

Юрий Никулин воровал декорации из театра и замазывал варом дверные замки своим врагам

 

Павел Шахнарович, появившийся на свет в 1921 году, был одним из «бойцов невидимого фронта» отечественной культуры. Почти шестьдесят лет он проработал администратором в кино, театре и на эстраде. Начинал карьеру во время Великой отечественной войны, а заканчивал в «лихие девяностые». Встречался и общался со многими выдающимися деятелями искусств. В 2002-2003 годах Павел Александрович наговорил на диктофон воспоминания о самых ярких эпизодах его жизни. Тогда, по ряду причин, опубликовать их не удалось. И вот, наконец, эти уникальные записи дождались своего часа.

 

   Часть ПЕРВАЯ

 

   - Многие считают, что администратор - это вообще не профессия, что этим может заниматься каждый. У нынешних театральных администраторов вся работа сводится к тому, чтобы полседьмого вечера сесть в окошечко и выписать заказанные пропуска. А раньше администратор был хозяином театра. Он отвечал за все, кроме плохой постановки и плохой игры актеров. Я приходил на работу к 11 часам утра. В 5 часов обходил театр с чистым белым носовым платком. Проверял, хорошо ли убраны фойе и зрительный зал, нет ли пыли на креслах и на перилах в ложах, не валяются ли окурки или еще какой-то мусор в актерских гримерках. Если что-то было не так, я требовал немедленно привести все в порядок. А потом уже переходил к пропускам. Но на выдаче пропусков моя работа не заканчивалась. Когда приходили зрители, я следил за работой гардероба и буфета, чтоб не было очередей, чтоб сразу убирали грязную посуду. Кроме того, я занимался рекламой. Бывало, требовалось срочно напечатать афиши, а в типографии отсутствовал наборщик. Тогда я засучивал рукава и сам вставал к наборному станку. Я всегда называл свою работу «сладкой каторгой». С одной стороны, это приятно – находиться в театральной ауре, быть рядом с актерами. С другой стороны, это очень тяжелый труд.

 

   В эту сферу я окунулся с детства. Моя мать, в прошлом актриса, работала театральной кассиршей. Ее считали одной из лучших в Москве и даже приглашали в другие театры, чтобы немного подучить молодых кассирш. Казалось бы, работа простая: получил деньги, оторвал билетик и продал. Но и тут была своя специфика. В те годы существовали льготные талоны на получение билетов, какие-то профсоюзные билеты и т.д. И во всем этом нужно было разбираться. А мой отец был заместителем руководителя Дирекции московских драматических театров. Эта организация назначала в театры директоров, главных режиссеров и завлитчастью, обеспечивала снабжение, руководила реализацией билетов, организовывала шефские спектакли для колхозников, военнослужащих и воспитанников детских домов. Я знал администраторов многих московских театров. Это были очень серьезные, высокопрофессиональные и глубоко интеллигентные люди. Я никогда не слышал, чтобы кто-то из них кому-то нахамил или не знал репертуар не только своего, но и других театров, не знал, какой режиссер поставил тот или иной спектакль и кто из актеров кого играет. Ставки у администраторов были небольшие. На эту работу шли не ради денег, а из любви к театру.

 

   Детство мое прошло в Бауманском районе, в Токмаковом переулке. По соседству с нами жила семья Юрия Никулина. У них был свой дом, половину которого занимали он и его родители, а другую половину – сестра его матери с мужем и двумя дочками. Отец Никулина Владимир Андреевич писал репризы для цирка и эстрады и был большой выдумщик. Постоянно собирал у себя в доме соседских ребят и ставил с нами самодеятельные спектакли. Конечно, этими постановками наше времяпровождение не ограничивалось. Занимались мы и всяким хулиганством. Неподалеку от нашего дома находился Театр рабочих ребят. Однажды для какого-то спектакля им привезли декорации. Среди них была огромная брезентовая палатка, изображавшая штаб красных. И мы с Юрой и другими мальчишками эту палатку из театра сперли. Устроили в ней свой штаб и стали играть в гражданскую войну. В театре долго не могли найти пропажу и даже были вынуждены отменить спектакль. Но потом им кто-то стукнул на нас. «Вы что, с ума сошли? – сказали нам работники театра. – Отдайте казенное имущество!». Еще мы брали вар, который использовался для укладки асфальта, и замазывали им дверные замки. Так мы мстили людям, которые к нам, мальчишкам, плохо относились. Никаких серьезных последствий эти хулиганские выходки для нас не имели. А в конце 30-х, когда я уже заканчивал школу, меня чуть не посадили. Один мой школьный приятель оставил у меня дома чемоданчик и пропал. Через некоторое время ко мне приехали из милиции и забрали меня вместе с этим чемоданчиком. Оказалось, приятель попался на каких-то воровских делах, а чемоданчике у него лежал украденный пистолет. За хранение оружия прокурор просил мне 5 лет. Но у меня был хороший адвокат. И одна заседательница почему-то ко мне прониклась жалостью. В итоге мне дали год условно.

 

   После школы я учился в юридическом институте прокуратуры СССР. Через некоторое время там разразился скандал. Выяснилось, что студенты собирались в общаге, раздевались догола, накидывали на себя какие-то хитоны и устраивали оргии. В результате институт закрыли. А тех, кто не участвовал в оргиях, в том числе меня, перевели в аналогичное учебное заведение наркомюста. Когда я заканчивал 3-й курс, началась война. Мы только сдали сессию, и нас распустили. По настоянию старших братьев, я поехал с родителями в эвакуацию: сначала в Челябинск, а потом в Алма-Ату. Там меня призвали в армию, но до особого распоряжения в войска не отправляли, так как по состоянию здоровья я был ограниченно годен к службе даже в военное время. А жить-то на что-то было надо. Тогда кто-то посоветовал мне пойти на киностудию. Там местными силами делали сюжеты для боевых киносборников. И я начал сниматься у них в массовках. Позднее в Алма-Ату приехал «Мосфильм» и часть «Ленфильма». На базе Алма-Атинской киностудии была создана Центральная объединенная киностудия (ЦОКС). Так вышло, что я оказался на виду, и меня сразу задействовали в массовке фильма «Машенька». Юлий Райзман начал снимать его еще в Москве. А в Алма-Ате доснимал. Главную роль в этом фильме играла очень красивая актриса Алла Караваева. К сожалению, ее судьба сложилась трагически. Она попала в аварию и из-за шрама на лице больше не могла сниматься. Ее мужем был английский дипломат. Он увез ее в Англию. Там ей пытались сделать пластическую операцию. Но ничего не получилось, и Алла вернулась обратно в СССР.


   Когда съемки «Машеньки» завершились, Иван Пырьев начал снимать «Секретаря райкома». И меня взяли на этот фильм помощником режиссера. Помню, первая съемка происходила за городом в огромном котловане с участием большой массовки. Мне дали дымовую шашку и сказали: «Как вон тот человек сверху махнет платком, беги туда!». Я не разобрал, мне или не мне он махнул. И побежал. «… твою мать, куда ты бежишь?! - заорал Пырьев в свой режиссерский рупор. - Где у тебя жопа?». А я не привык к такому грубому общению. «Идите вы сами в жопу!» - обиженно сказал я, бросил шашку и пошел в сторону шоссе, чтобы уехать в город. Там меня догнала легковая машина. Из нее вышел Иван Александрович и потребовал, чтобы я вернулся на съемочную площадку. «А что вы на меня кричите? – возмутился я. - Кто вы такой?». «Ты что, не знаешь? Я Пырьев», - ответил он. Я, конечно, знал, что есть такой режиссер. Но это имя для меня тогда ничего не значило. «Да мне наплевать! – нахально заявил я. - Не смейте на меня орать и матом ругаться!». Только с таким условием я согласился вернуться к своим обязанностям. Но работа помощника режиссера мне не очень понравилась. Она в основном сводилась к тому, чтобы поставить режиссеру стульчик и принести чай. И через пару недель я перешел в администраторы. Пырьев сдержал свое обещание и больше никогда на меня не кричал. Если на картине случалась какая-то накладка, сообщить о ней Ивану Александровичу всегда посылали меня.

 

   Тем временем Александр Файнциммер запустился на ЦОКС с фильмом «Котовский». Меня вызвал директор и попросил параллельно поработать администратором и на этом фильме. Людей не хватало, и я согласился. Особенно мне запомнились съемки сцены в ресторане. Жрать в Алма-Ате тогда было нечего. Все ходили голодные. А для этой сцены на столы поставили настоящую колбасу, жареную картошку и другую еду. Я там изображал белогвардейского офицера и на протяжении нескольких дней наедался от пуза. На съемках «Котовского» у меня завязалась дружба с Николаем Мордвиновым, который играл главную роль. У него тогда умирала от туберкулеза 5-летняя дочка. Снимали мы в оперном театре по ночам, когда там заканчивались спектакли. Практически все остальное время Мордвинов проводил у дочки в больнице. Отдохнуть ему толком не удавалось. Поселили его в общежитии, которое из-за большого количества знаменитостей называли «лауреатником». А днем там было так шумно, что при всем желании не уснуть. Я не переставал поражаться, как он это все выдерживал. В это время руководители ЦОКС добились разрешения на переезд в Алма-Ату опального режиссера МХАТа Василия Григорьевича Сахновского, еще до войны высланного под гласный надзор в казахскую глушь. Его назначили главным режиссером актерской труппы киностудии. И я вдобавок ко всем остальным своим обязанностям стал его помощником. У меня были ключи от кабинета, где Сахновский проводил репетиции с актерами. При этом кабинете была маленькая спаленка. И когда у Мордвинова ночью выдавалось 2-3 свободных часа, я вез его из оперного театра на киностудию, открывал эту спаленку и давал ему возможность спокойно поспать. Также работа с Сахновским позволяла мне добывать дополнительное питание. Для актеров, с которыми он репетировал, мне выдавали в столовой кашу или пирожки ни с чем. Я заказывал еду на 20 человек. А реально приходило втрое меньше. И излишки мы по-братски делили.

 

   А 5 марта 1943 года меня неожиданно арестовали. Был первый теплый день. Я поехал на работу в одном костюме. На улице около киностудии ко мне подошли двое, затолкали меня в подворотню, обыскали, посадили в машину и повезли в Большой Дом. Никто со мной не разговаривал, и на все вопросы мне говорили: «Молчать!». В Большом Доме меня спросили: «Ну, что, будешь рассказывать?». «О чем?» - не понял я. «А ты разве не знаешь? – последовал ответ. – Ну, хорошо. Посидишь – узнаешь». После этого меня сильно избили. Правда, я был сам виноват. Меня привели к замнаркома внутренних дел. И я сел, положив ногу на ногу. «Вы где находитесь? - возмутился замнаркома. - Вы что, в Одессе у Фанкони?». «Кафе Фанкони давно закрылось, - спокойно ответил я. - А где я нахожусь… Ну, во всяком случае, не в кабинете начальника жандармского управления». Тогда он нажал на какую-то кнопочку. Прибежали охранники и принялись меня дубасить, чтобы знал, как отвечать. «Вы что, фашисты?» - кричал им я. А это было для них смертельное оскорбление. Лишь чудом меня не убили и бросили в камеру. Я три месяца отсидел в одиночке во внутренней тюрьме НКВД. Потом меня перевели в режимную тюрьму. За все это время меня даже ни разу не допрашивали. Кормили, правда, хорошо. И каждый час через «волчок» давали папироску. Я стучал, требовал прокурора. «В карцер хочешь? - отвечали мне. - Там плохо. Лучше молчи». От отчаяния я объявил голодовку. Только после этого пришел прокурор. «Сынок, голодовка тебе не поможет, - сказал он. - Ты только здоровье свое подорвешь. Или вовсе помрешь». «Скажите, за что меня хоть здесь держат?» - попытался выяснить я. «Ничего не могу тебе сказать, - развел руками он. - Твое дело расследуется. Скоро будет конец. Потерпи немножко». А через некоторое время меня вызвали к следователю. И дали мне подписать бумагу, в которой предписывалось освободить меня из-под стражи в связи с отсутствием состава преступления.

 

   До этого момента я мог только предполагать, за что меня арестовали. Думал, что это как-то связано с моей предвоенной судимостью за хранение оружия. Но оказалось, что меня заподозрили в шпионаже. Люда всякого тогда было полно в Алма-Ате – польская делегатура, эстонцы, литовцы, румыны. Среди них были и шпионы, интересовавшиеся военной промышленностью. А я был такой мальчик, что за все хватался. «Ты это будешь делать?» - спрашивали меня. «Буду», - соглашался я. Мне льстило, что мне доверяли ответственные поручения. И я буквально дни и ночи пропадал на киностудии. Нам тогда присылали с фронта трофейные фильмы, захваченные при отступлении немцев. Для сотрудников устраивались просмотры. Многие хотели на них попасть и с этой целью крутились вокруг меня. У меня был знакомый Коля Орехов. Он жил с отцом и матерью в собственном доме. Его родители постоянно находились в разъездах. И когда выдавался свободный вечер, мы приглашали к нему домой девочек и устраивали сабантуй. В нашу компанию входили снимавшийся со мной в массовках сын немецкого писателя-антифашиста Маркус Вольф, ученик и ассистент Сергея Эйзенштейна Евгений Фосс, исполнитель одной из ролей в эйзенштейновском «Иване Грозном» Владимир Балашов. Но бывали у Орехова и случайные знакомые, не связанные с кино. По словам следователя, органы арестовали группу людей, завербованных немецкой разведкой. А поскольку кто-то из них общался со мной, взяли и меня. «Ты в рубашке родился, - признался следователь. – Понимаешь, что такое подозрение в шпионаже в военное время? Тебя могли расстрелять без всякого следствия». Помог мне известный адвокат Илья Давидович Брауде, с которым дружила наша семья. Имея колоссальные связи, он узнал причину моего ареста и забрасывал все инстанции просьбами тщательно разобраться в моем деле. Несколько раз ходатайствовал, чтобы меня отпустили на поруки. В НКВД к нему относились с уважением. Говорили даже, что он был их человеком. Так я уцелел.


   Когда я вышел из тюрьмы, меня хотели призвать в армию, но на киностудии мне сделали «бронь». В тот момент решили снимать фильм-концерт с участием мастеров казахского искусства. И меня назначили замдиректора этой картины. Помню, как мы ездили к знаменитому казахскому акыну Джамбулу. У него был большой дом, в котором жила его семья. А во дворе стояла юрта. И в ней жил сам Джамбул. Он там не мылся и совсем запаршивел. Его отвезли на Медео, где находился правительственный санаторий. Старую одежду сожгли. А его отмыли и одели во все чистое. Мы зашли к нему в комнату и хотели обсудить с ним будущий фильм. Но разговаривать с нами Джамбул не стал. Посмотрел на нас, пробурчал что-то по-казахски и отвернулся к стене. Для съемок этого фильма под Алма-Атой согнали табуны лошадей и отары овец. Мне пришлось всем этим хозяйством заниматься и обеспечивать его питанием. Я постоянно ездил то в ЦК компартии Казахстана, то в совнарком, то в колхозы. Это был какой-то ад. Между тем, военкомат от меня не отставал и поднял бузу, на каком основании меня «забронировали». Скандал дошел до ЦК. В конце концов, мне все это надоело, и я решил: «Пойду лучше в армию». Как ограниченно годного меня направили в Узбекистан, на границу. До Ташкента я должен был ехать с группой цыган, которых для отправки на фронт отпустили из тюрьмы. Их сопровождал пожилой военный. «Давай завтра поедем! – предложили ему цыгане. – А сегодня пойдем выпьем!». Этот дурак пошел с ними. Утром он вернулся весь избитый. Цыгане отобрали у него документы и разбежались. Пришлось мне ехать одному. Местом моего назначения оказалась конно-прожекторная рота. Там служили одни неграмотные узбеки. Узнав, что у меня незаконченное высшее образование, командир сказал, что такие люди нужнее в других местах, и отправил меня в Москву, в военкомат по месту жительства.

 

   В Москве меня уже окончательно сняли с военного учета как негодного к службе. И я устроился администратором во фронтовой филиал Малого театра. Хоть филиал и назывался фронтовым, на фронт они ни фига не ездили. Работали в основном в домах культуры по Московской области. В войска посылали только небольшие бригадки по 4-5 человек. Зато получали под это дело хорошие деньги. Потом я работал в аналогичном филиале драматического театра под руководством Федора Николаевича Каверина. А оттуда меня переманили во фронтовой филиал театра оперетты, где был побольше оклад, и атмосфера повеселее. Они тоже из Москвы почти не выезжали. Давали спектакли в помещении театра транспорта у Курского вокзала. Но и в этом филиале я долго не задержался и перешел главным администратором в кинотеатр «Ударник». Он находился на особом положении. Тогда еще из Дома правительства не всех посадили, и в «Ударнике» бывали многие жильцы – тот же председатель президиума Верховного совета РСФСР Николай Шверник или председатель президиума Верховного совета Литвы Юстас Палецкис. Если они должны были прийти на 6-часовой сеанс, с 2-х часов дня за мной уже ходил «искусствовед в штатском» и следил, с кем я говорю и что делаю. А когда приходили высокопоставленные зрители со своей охраной, я должен был обеспечить им проход в правительственную ложу. На этом я и погорел. Обычно я ставил рядом с ложей билетершу с ключом. В ее обязанности входило снять перекрывавший вход канат и открыть дверь. А однажды в момент прихода Палецкиса билетерша отлучилась в уборную. Он был очень недоволен, что его заставили ждать. В результате меня уволили. Некоторое время я заведовал промышленным комбинатом строительного треста наркомата авиационной промышленности. Под моим руководством находились сапожные мастерские, пошивочные цеха и даже мыловарня. Правда, я в этом абсолютно ничего не понимал. И подчиненные вешали мне лапшу на уши. Однажды пришел ко мне заведующий мыловарней. «У нас задержали машину с мылом, - сказал он. – Напишите справку, что мы везли его в лабораторию на анализы». А мыла там было 2,5 тонны. Мне и в голову не пришло, что для анализа это слишком много. И я написал все, как он просил. «Спасибо!» - поблагодарил меня заведующий и сунул мне в ящик стола какой-то сверток. В нем оказалось 20 тысяч рублей. Я испугался, вернул ему деньги и тут же написал заявление об уходе. После этого мне предложили возглавить дворец культуры медеплавильного завода. Но там стали требовать, чтобы я вступил в партию. А я не был ни пионером, ни комсомольцем. И в партию не хотел. Пришлось из дворца культуры уйти.

 

   Однажды я встретил знакомого, с которым работал на киностудии в Алма-Ате. «Пырьев сейчас на «Мосфильме» снимает «Сказание о земле сибирской», - сообщил он. – Я у него замдиректора картины. Приходи к нам в группу!». И я снова стал у Пырьева администратором. Это было замечательное время. Когда снимали сцену в чайной, где герой Бориса Андреева пьет пиво, ассистент режиссера Артавазд Кефчиян каждый день привозил 60-литровую бочку этого напитка. Она оформлялась как исходящий реквизит. И после съемок к бочке прикладывалась вся съемочная группа. Люди начинали курить прямо в павильоне. «Немедленно прекратите!» - ругался на нас дежурный пожарник. Но ему наливали пива, и он на все закрывал глаза. К нам прибегали даже из других съемочных групп и просили их угостить. Правда, закончилось все не очень хорошо. Дело в том, что Пырьев не умел работать с актерами и делал много дублей. Цветной пленки, на которую снималось «Сказание о земле сибирской», тогда не хватало. Но ему разрешали расходовать ее без счета. «Иван, я не могу больше», - жаловался Андреев после девятого или десятого дубля. «Нет, надо еще, Боря, - настаивал Пырьев. – Плохо получилось. Ты играй лучше!». Каждый дубль Борис Федорович выпивал по кружке пива и, в конце концов, перебрал. «Ах, я плохо играю!» - возмутился он и набросился на Пырьева с кулаками. Тому пришлось спасаться бегством и прятаться. Наверное, Андреев убил бы его, если бы догнал. В подпитии он становился очень агрессивен. Даже Пырьев, который сам на всех орал, его боялся. «Чего ты мне все глазки открываешь? – говорил мне Иван Александрович. – Иди Андрееву открой глазки и утихомирь его!». И мне приходилось делать это. На самом деле ему просто нельзя было пить. А так Борис Федорович был очень добрым человеком. Помню, как он хлопотал за своего друга и собутыльника Петра Алейникова. У того были проблемы с легкими. А жил он в ужасных условиях – в комнате постоянно лило с потолка. Андреев поехал к министру кинематографии, плакал неподдельными слезами и добился, чтобы Алейникову предоставили нормальное жилье.

 

   Как на грех, в разгар съемок «Сказания о земле сибирской» началась печально известная кампания против «безродных космополитов». На «Мосфильме» приказали уволить всех директоров картин и даже некоторых режиссеров еврейской национальности. Попал в «черный» список и я. Занимался этим вопросом такой Саконтиков, заместитель по кадрам министра кинематографии Ивана Большакова. «Какого хрена ты требуешь увольнения нужного мне сотрудника? – набросился на него Пырьев. – Отмени приказ! Или ты хочешь иметь дело со мной? Я тебе по башке тресну, имей в виду!». И замахнулся своей толстой резной тростью, которой все страшно боялись. «Хорошо, - пошел на попятную Саконтиков. – Пусть пока работает!». Съемки уже шли к концу. Вдруг вышел еще один список на увольнение. И в нем опять фигурировал я. «Не ходи в отдел кадров! – сказал мне Иван Александрович. – Работай, как работал! В случае чего отвечать буду я». Через некоторое время ему пришло письмо из министерства: «Почему до сих пор не уволили Шахнаровича?». «Ну, я им сейчас устрою!» - завелся Пырьев. Ворвался в кабинет к Саконтикову и начал орать: «Ты что же, сволочь, творишь? Ты дашь мне закончить картину или нет? Что ты привязался к парню? Что он тебе сделал?». Тот испугался и разрешил оставить меня до окончания съемок. Вскоре начался монтажный период. Мне уже нечего было делать. «Не волнуйся! – успокоил меня Иван Александрович. – Я договорился с режиссером Александром Столпером. Он снимает «Повесть о настоящем человеке». У них намечается экспедиция в Звенигород. И ты с завтрашнего дня числишься в экспедиции». Это позволило мне еще на какое-то время избежать увольнения.

 

   Михаил ФИЛИМОНОВ («ЭГ» № 49, 2017)


   Часть ВТОРАЯ

   ВЕРТИНСКИЙ СТРАДАЛ ОТ БЕЗОТВЕТНОЙ ЛЮБВИ К ГОРБАТОЙ КАРЛИЦЕ

   Вадим Козин получил дополнительный срок за совращение юного солдатика из лагерного конвоя

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=994


   Часть ТРЕТЬЯ

   СЕКСОМ С ПУГАЧЕВОЙ ХВАСТАЛСЯ ВЕСЬ ОРКЕСТР ОЛЕГА ЛУНДСТРЕМА

   Ревнивый муж застукал Эдиту Пьеху в гостиничном номере у Магомаева и избил ее до полусмерти

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=993 







[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36] [37] [38] [39] [40] [41] [42] [43] [44] [45] [46] [47] [48] [49] [50] [51] [52] [53] [54] [55] [56] [57] [58] [59] [60] [61] [62] [63] [64] [65] [66] [67] [68] [69] [70] [71] [72] [73] [74] [75] [76] [77] [78] [79] [80] [81] [82] [83] [84] [85] [86] [87] [88] [89] [90] [91] [92] [93] [94] [95] [96] [97] [98] [99] [100] [101] [102] [103] [104] [105] [106] [107] [108] [109] [110] [111] [112] [113] [114] [115] [116] [117] [118] [119] [120] [121] [122] [123] [124] [125] [126] [127] [128] [129] [130] [131] [132] [133] [134] [135] [136] [137] [138] [139] [140] [141] [142] [143] [144] [145] [146] [147] [148] [149] [150] [151] [152] [153] [154] [155] [156] [157] [158] [159] [160] [161] [162] [163] [164] [165] [166] [167] [168] [169] [170] [171] [172] [173] [174] [175] [176] [177] [178] [179] [180] [181] [182] [183] [184] [185] [186] [187] [188] [189] [190] [191] [192]

 




 

 

Памятные даты

 

 

 

10.12.1821 родился Николай Алексеевич Некрасов, поэт ("Коробейники", "Меж высоких хлебов затерялося небогатое наше село", "Что ты жадно глядишь на дорогу")(умер 08.01.1878).

10.12.1945 родилась Тамара Вениаминовна Максимова, автор и ведущая телепрограммы "Музыкальный ринг".

10.12.2018 день прав человека.

11.12.1953 родился Андрей Вадимович Макаревич, лидер группы "Машина времени", создатель телепрограммы "Смак", автор кулинарных книг, участник фильмов ("Душа", "Начни сначала", "День выборов").

11.12.1958 родился Виктор Григорьевич Сигал (он же Чайка), автор песен ("Зимний сад", "Дитя порока") и певец ("Мона Лиза", "Куда ты денешься"), экс-барабанщик ансамблей "Арсенал" и "Веселые ребята", зять владельца компании "Мортадель" Николая Агурбаша.

11.12.1970 родился Сергей Евгеньевич Крутиков (он же Михей), автор и исполнитель песен ("Сука-любовь"), участник групп "Bad Balance" и "Джуманджи" (умер 27.10.2002).

11.12.2018 день памяти журналистов, погибших при исполнении служебных обязанностей.

12.12.1925 родился Владимир Яковлевич Шаинский, композитор ("Я играю на гармошке", "Травы, травы", "Идет солдат по городу"), участник фильмов ("Восемь с половиной долларов", "ДМБ").

12.12.1946 родилась Клара Борисовна Новикова, артистка разговорного жанра.

12.12.1962 умерла Екатерина Васильевна Гельцер, балерина ("Красный мак", "Тщетная предосторожность", "Лебединое озеро") (родилась 14.11.1876).

12.12.1975 умерла Валентина Васильевна Половикова (она же Серова), киноактриса, исполнительница песен ("У меня такой характер", "Все стало вокруг голубым и зеленым", "Жди меня"), дочь актрисы Клавдии Половиковой, жена поэта Константина Симонова (родилась 23.12.1917).

12.12.2018 день конституции Российской Федерации.

13.12.1930 родился Николай Николаевич Рыбников, киноактер, исполнитель песен ("Когда весна придет, не знаю", "Не кочегары мы, не плотники"), муж актрисы Аллы Ларионовой (умер 22.10.1990).

13.12.1944 родился Александр Борисович Стефанович, кинорежиссер, постановщик музыкальных фильмов ("Дорогой мальчик", "Душа", "Начни сначала"), бывший муж актрисы Наталии Богуновой и певицы Аллы Пугачевой.

13.12.1967 умерла Валерия Владимировна Владимирова (она же Барсова), оперная певица ("Руслан и Людмила", "Снегурочка", "Травиата"), любимица Иосифа Сталина (родилась 13.06.1892).

13.12.1969 родился Мурат Исмаилович Насыров, певец ("Мальчик хочет в Тамбов") (погиб 19.01.2007).

13.12.2002 своим любовником Владимиром Глушковым зарезана Елизавета Владимировна Кузьмина, дочь певца Владимира Кузьмина (родилась 1977).

13.12.1988 родился Арсений Юрьевич Бородин, участник "Фабрики звезд-6", солист созданной в результате группы "Челси".

14.12.1906 родился Александр Наумович Цфасман, композитор ("Утомленное солнце", "Неудачное свидание"), один из пионеров отечественного джаза (умер 1971).

14.12.1915 родился Рашид Маджид Оглы Бейбутов, певец ("Я встретил девушку", "Песня первой любви"), участник музыкальных фильмов ("Аршин мал алан", "Любимая песня") (умер 10.06.1989).

14.12.1950 умер Игорь Андреевич Савченко, кинорежиссер, постановщик первого отечественного музыкального фильма "Гармонь" (родился 11.10.1906).

14.12.1978 родился Раду Алексеевич Сырбу, экс-солист группы "O-Zone".

15.12.1942 родилась Екатерина Феоктистовна Шаврина, певица ("Тополя, тополя", "Коля-Коля-Николаша", "Гляжу в озера синие").

15.12.1944 родился Александр Степанович Ворошило, владелец компании по производству сосисок и колбасы, бывший оперный певец ("Евгений Онегин", "Мертвые души", "Повесть о настоящем человеке"), участник фильмов ("Ширли-мырли", "Зависть богов").

15.12.1977 умер Александр Аркадьевич Гинзбург (он же Галич), драматург, автор и исполнитель песен ("Леночка", "Промолчи - попадешь в богачи", "Когда я вернусь") (родился 19.10.1918).

15.12.1981 умер Михаил Иванович Жаров, актер, исполнитель песен ("Два громилы", "Цыпленок жареный", "Милая, ты услышь меня") (родился 27.10.1900).

16.12.1915 родился Георгий (он же Юрий) Васильевич Свиридов, композитор ("У меня отец крестьянин"), автор музыки к кинофильмам ("Метель", "Время, вперед!") (умер 06.01.1998).

16.12.1918 родилась Нина Ульяновна Алисова, киноактриса, исполнительница песен ("Нет, не любил он") (умерла 12.10.1996).

16.12.1932 родился Родион Константинович Щедрин, композитор ("Не кочегары мы, не плотники"), автор музыки к кинофильмам ("Коммунист", "Анна Каренина"), муж балерины Майи Плисецкой.

16.12.1936 родилась Светлана Сергеевна Дружинина, кинорежиссер, постановщик музыкальных фильмов ("Сватовство гусара", "Принцесса цирка", "Гардемарины, вперед!").

16.12.1948 родился Юрий Александрович Николаев, экс-ведущий телепрограммы "Утренняя почта", создатель телеконкурса "Утренняя звезда".

16.12.1982 родилась Анна Владимировна Седокова, экс-солистка группы "ВИА Гра".

16.12.1983 умер Григорий Васильевич Мормоненко (он же Александров), кинорежиссер, постановщик музыкальных фильмов ("Веселые ребята", "Цирк", "Волга-Волга"), муж актрисы Любови Орловой (родился 23.01.1903).

16.12.1993 умер Иван Семенович Козловский, оперный певец ("Борис Годунов", "Евгений Онегин", "Лоэнгрин"), участник музыкальных фильмов ("Борис Годунов", "Поэма о море", "И жизнь, и слезы, и любовь") (родился 24.03.1900).

 

 
 
 

Купить дешевые авиабилеты онлайн