Рассылка:
 
   
 
/
 
     
Информационно-развлекательный портал о шоу-бизнесе
ПУБЛИКАЦИИ. 2017 ГОД
   
  О главном
  Новости
  Публикации
    - 2018 год
    - 2017 год
    - 2016 год
    - 2015 год
    - 2014 год
    - 2013 год
    - 2012 год
    - 2011 год
    - 2010 год
    - 2009 год
    - 2008 год
    - 2007 год
    - 2006 год
    - 2005 год
  Видео
  Фото
  Ссылки
  Проекты
  Архив
(2001-2006)
  Реклама
  Контакты

 

 

 

 

 

 

 

--> СПИСОК ВСЕХ ПУБЛИКАЦИЙ ЗА 2017 ГОД <--


ВЕРТИНСКИЙ СТРАДАЛ ОТ БЕЗОТВЕТНОЙ ЛЮБВИ К ГОРБАТОЙ КАРЛИЦЕ

Вадим Козин получил дополнительный срок за совращение юного солдатика из лагерного конвоя

 

Павел Шахнарович, появившийся на свет в 1921 году, был одним из «бойцов невидимого фронта» отечественной культуры. Почти шестьдесят лет он проработал администратором в кино, театре и на эстраде. Начинал карьеру во время Великой отечественной войны, а заканчивал в «лихие девяностые». Встречался и общался со многими выдающимися деятелями искусств. В 2002-2003 годах Павел Александрович наговорил на диктофон воспоминания о самых ярких эпизодах его жизни. Тогда, по ряду причин, опубликовать их не удалось. И вот, наконец, эти уникальные записи дождались своего часа.

 

   Часть ВТОРАЯ

 

   - В конце концов, с «Мосфильма» мне все-таки пришлось уйти. Из-за гонений на евреев я долго не мог никуда устроиться на работу. А мои братья и вовсе чудом избежали ареста. Они работали в газете «Moscow daily news». Там в конце 40-х посадили всех сотрудников во главе с редактором – старым большевиком, бывшим советником Мао Цзэдуна Михаилом Бородиным. Но как раз незадолго до этого мой младший брат Лев Шахнарович с ним поругался. В тот момент в Магадане начальник Дальстроя Иван Никишов искал замену редактору местной газеты «Советская Колыма». «У меня есть прекрасная кандидатура», - заявил Бородин и порекомендовал моего брата. Его вызвали в ЦК партии и предложили поехать в Магадан. «Я не могу, - попытался отказаться он. – У меня семья». «Хорошо, мы не настаиваем, - ответили ему. – Только партбилет положите на стол!». Тогда исключение из партии было равносильно смерти. Конечно, Льву пришлось подчиниться. Успел до посадок покинуть «Moscow daily news» и мой старший брат Генрих Шахнарович. Он обиделся, что Бородин так некрасиво поступил с младшим братом, и ушел редактором в газету Большого театра «Советский артист». А потом стал референтом председателя комитета по делам искусств при совете министров СССР Поликарпа Лебедева. Однажды я посетовал Генриху, что сижу без работы. Он поговорил с Лебедевым. Тот кому-то позвонил. И меня взяли администратором в Мосэстраду. Причем, одному из немногих разрешили формировать концерты без редактора. Благодаря этому, мне довелось поработать с более-менее значительными артистами всего Советского Союза.

 

   Иногда я попадал в совершенно невероятные истории. Одна из них произошла, когда я от Мосэстрады организовывал концерт для участников районной партийной конференции в подмосковном Наро-Фоминске. Народных артистов Ольгу Книппер-Чехову, Михаила Тарханова, Анатолия Горюнова и Веру Бендину я привез туда на легковом автомобиле ЗИС. А еще группу артистов – на автобусе. Заканчивали концерт Книппер-Чехова и Тарханов. «Зачем нам их ждать? – сказали остальные, отработав свои номера. – Все равно их повезет легковой автомобиль. Можно мы возьмем автобус и поедем в Москву?». «Хорошо», - согласился я. А когда они уехали, меня ожидал неприятный сюрприз. «Машина не заводится, - сообщил мне шофер ЗИСа. – Что-то сломалось. Я не могу ничего сделать». Как на грех, у Книппер-Чеховой и Тарханова вечером был спектакль во МХАТе. И к семи часам им нужно было попасть в театр. Найти другую машину в Наро-Фоминске тогда представлялось задачей не из легких. Это фактически была деревня. Одно название – город. Ситуация еще осложнялась тем, что было воскресенье. Это потом партийные мероприятия стали устраивать в рабочее время. А в те годы их проводили только в выходные. Я стал звонить наро-фоминским боссам, чтобы они помогли нам с машиной. Но никого не застал на месте. Видимо, после концерта все уехали куда-то пьянствовать. «Идите на станцию! – посоветовал мне завхоз дворца культуры. – Сядете там на какой-нибудь проходящий поезд». Станция находилась всего в полутора километрах. Но для Книппер-Чеховой и Тарханова в силу их преклонного возраста это было непосильное расстояние. Они бы плелись туда еще полдня. Я с трудом уговорил какого-то мужика запрячь лошадь в телегу и довезти их до станции. К моему ужасу, ни один из поездов в ближайшие часы в Наро-Фоминске не останавливался. «А нет ли у вас свободного паровоза, чтобы довез нас в Москву? – обратился я к работникам железнодорожного депо. - Готов вам заплатить любые деньги». «Паровоз-то у нас есть, - ответили они. – Только кто нам разрешит его отправить? Это надо согласовывать с министерством путей сообщения». Я позвонил в министерство. Убедил дежурного связаться с начальством. И ради двух народных артистов нам открыли «зеленую улицу» до Москвы. Книппер-Чехову и Тарханова кое-как подняли в кабину паровоза и отправились в путь. Около семи вечера приехали на Киевский вокзал. Естественно, остановились не у перрона, а где-то на запасных путях. Пока старики ковыляли до вокзала, я побежал на стоянку такси. Там была огромная очередь. «Товарищи! У меня два народных артиста опаздывают на спектакль, - попытался объяснить я. – Может, пропустите нас?». «Да пошел ты!» - дружно закричали в ответ из очереди. Я уже был в отчаянии. Неожиданно одна женщина все-таки надо мной сжалилась. «Поехали со мной!» - предложила она. К тому времени во МХАТе уже начался переполох. Никто не мог понять, куда пропали Книппер-Чехова и Тарханов. О выступлении в Наро-Фоминске я договаривался с ними напрямую. Даже Роман Фертман, который устраивал МХАТовцам концертные поездки, ничего не знал. Появились мы в театре, как черти из табакерки, с ног до головы перепачканные сажей от паровоза. «Умой морду и скорей уезжай! – сказал мне главный администратор. – Иначе тебя просто убьют». Слава Богу, хоть спектакль не сорвали.

 

   Занимался я не только сборными концертами. Время от времени я выезжал на гастроли с каким-то одним артистом. Особенно тесное сотрудничество у меня завязалось с легендарным Александром Вертинским. К Мосэстраде он не имел отношения и выступал от Гастрольбюро СССР. Там у него был свой администратор. Но Александра Николаевича он не устраивал. А директор Гастрольбюро Сулханишвили меня хорошо знал. Как-то он позвонил директору Мосэстрады Николаю Барзиловичу и сказал: «Коля, ты не отпустишь Шахнаровича в поездку с Вертинским?». «Ну, если он захочет, пожалуйста!» - ответил Барзилович. До этого я уже привозил Александра Николаевича на концерт в театр транспорта, в котором работала моя мать. У меня остались о нем хорошие впечатления. И я охотно принял предложение Сулханишвили. А потом, не уходя из Мосэстрады, стал регулярно сопровождать Вертинского в различных поездках. Работать с ним было одно удовольствие. Александр Николаевич не гастролировал по деревням. Только по крупным городам. Я останавливался с ним в лучших гостиницах. Ел в лучших ресторанах. И еще сверх моего официального оклада получал от него по 50 рублей с каждого концерта.

А самое главное -  с Вертинским было просто интересно общаться. Он был неординарный человек, кладезь всевозможных историй. Одни его похождения с бабами чего стоили! Я мог часами слушать его рассказы. А иногда сам становился свидетелем романтических увлечений Александра Николаевича. Он очень любил молоденьких девочек. Помню, у нас были гастроли в Магнитогорске. После концертов мы всегда уезжали на машине с ним и его аккомпаниатором Михаилом Брохесом. Как-то за кулисами Вертинский меня спросил: «Павличек, вы не возражаете, если сегодня с нами поедет дама?». «Пожалуйста!» – с готовностью пошел ему навстречу я. – Может, надо ее встретить?». «Не надо, - отказался Александр Николаевич. - Она сама подойдет к служебному входу». А Брохес в тот день зачем-то решил остаться на концертной площадке. «Вы поезжайте! – сказал он нам. – А потом пришлите машину за мной!». У служебного входа Вертинского ждала юная фэзэушница в беретке. К моему удивлению, она и оказалась его дамой. Когда мы приехали в гостиницу, Александр Николаевич попросил меня: «Павличек, поднимитесь с ней в мой номер!». А сам задержался внизу и долго отправлял машину за Брохесом. Видимо, не хотел, чтобы его видели с этой малолеткой. Но окончательно меня добило его появление в номере. «Дорогая! – сказал он девочке. – Вот здесь ванная. Разденьтесь, помойтесь и идите в спальню! Только прошу вас: ничего мне не говорите! Я все знаю». Я чуть не упал от смеха.

 

   Однажды любовь к малолеткам сыграла с Вертинским злую шутку. Это случилось в Ленинграде. Там шла сборная программа «Вместе», в которой, помимо Вертинского, выступали Утесов, Шульженко, Миров и Новицкий, Смирнов-Сокольский и другие артисты. Все жили в гостинице «Астория». А мы с Александром Николаевичем поселились в «Европейской». Ему там больше нравилось. Эта гостиница была немножко патриархальная. Везде уже была автоматическая телефонная связь. А в «Европейской» по телефону отвечали девушки-операторы и осуществляли соединение через коммутатор. Вдруг я заметил, что Вертинский стал какой-то не такой. Помрачнел и побледнел. За обедом перестал есть. И Брохес тоже забеспокоился: «Что такое с Александром Николаевичем?». «Вы не больны? – спросил я у Вертинского. – Давайте я вызову врача?». «Нет, не нужно, - отмахнулся он. – Со мной все в порядке». А через день попросил зайти к нему в номер и огорошил меня странным вопросом: «Павличек, вы никогда не обращали внимание на оператора номер пять, которая отвечает по коммутатору?». «Нет», - ответил я. «А вы послушайте, какой у нее голосок! – посоветовал он. – Просто как колокольчик!». «Ну и что?» - не понял я. «Павличек, я в нее влюбился, - признался Александр Николаевич. – Ничего не могу с собой поделать. Ночи не сплю. Все время с ней болтаю. Но она никак не хочет со мной встречаться. Придумывает какие-то отговорки. Что мне делать?». Я решил ему помочь и, когда попал по телефону на пятый номер, завел с ней разговор: «Это у вас голос, как колокольчик? Что же вы делаете с Александром Николаевичем? Он уже весь извелся из-за вас». «Я все понимаю, - сказала моя собеседница. – Но не могу я с ним встретиться. Я совсем не та, кого он себе представляет». Так я от нее ничего и не добился. Прошло несколько дней. Смотрю, Вертинский неожиданно повеселел. «Павличек, она все-таки согласилась ко мне прийти, - с восторгом сообщил он. – Организуйте в мой номер обед на три персоны! Вы будете обедать вместе с нами, чтобы она не смущалась. А на вечер закажите мне машину и столик в «Астории»! Мы поедем туда танцевать». Я, довольный, что все пошло на лад, сделал соответствующие распоряжения. У него в номере накрыли шикарный стол. И вот раздался долгожданный стук в дверь. Но вместо юной красавицы, которую нарисовал в своем воображении Александр Николаевич, в номер вошла седая горбатая карлица пенсионного возраста. От ужаса у меня все похолодело. Я ожидал увидеть все, что угодно, но только не такое. А Вертинский как ни в чем не бывало подскочил к карлице, перецеловал ей каждый пальчик на руках, усадил ее за стол и принялся за ней ухаживать. Он был необычайно оживлен. Даже сел к роялю и что-то ей попел. Потом скомандовал: «Павличек, машину!». И повез ее в «Асторию». На следующее утро я, молодой дурак, злорадно спросил Вертинского: «Ну, что?». И тут увидел его холодный колючий взгляд. Никогда он на меня так не смотрел. Мне стало страшно. Я думал, что он меня убьет. «А что – что? – сказал Александр Николаевич. – Неужели вы не понимаете, что это была женщина? Да-да-да, женщина. Мы сидели в «Астории». Я с ней танцевал. А потом отвез домой. И я очень доволен». Это был для меня хороший урок, как нужно относиться к женщине – какой бы она ни была. Я на всю жизнь его запомнил.

 

   Работал я и с не менее легендарным Вадимом Козиным. Познакомился я с ним в 1939 году, еще до того, как его арестовали. Мы с приятелем сидели в ресторане «Метрополь». В этот момент пришел Козин. А мест не было. И метрдотель, с нашего разрешения, подсадил его к нам за столик. Он нам понравился – такой общительный, веселый. Но тогда это знакомство не получило никакого продолжения. А спустя много лет, в середине 50-х, мы встретились с ним в Магадане, где он остался жить после освобождения из лагеря. Все почему-то думали, что Козин получил срок за мужеложство. Да, он был голубой. Но посадили его по контрреволюционной статье. Вадим Алексеевич очень любил анекдоты. Особенно антисоветские. Но у него не хватило ума держать их в голове. Он записывал их в специальную тетрадочку. Хранилась она в запертом ящике стола, ключ от которого он держал у себя в кармане. А жил Козин в гостинице «Москва». Все работники там были стукачами. Однажды горничная обратила внимание, что в одном из ящиков нет ключа. Открыла его запасным ключом, прочла записи Козина и сразу же на него стукнула. Это было в 1944 году. Еще шла война. Ему дали пять лет и отправили в Магадан. А уже там он трахнул солдатика и получил еще три года. Это сам Вадим Алексеевич мне рассказывал. В Магадане он немало натерпелся от начальника Дальстроя Никишова. Этот человек имел специальные полномочия от Сталина и был полным хозяином всего Колымского края. Мог без всякого суда посадить или освободить любого человека. Его жена Александра Гридасова очень любила молодых мальчиков. По ее требованию, Никишов отпускал из лагерей тех, кто ей приглянулся, и позволял устраивать их на жительство и на работу в Магадане. А Козина он ненавидел и всячески над ним издевался. На какой-то праздник в магаданском театре устраивали концерт. И привезли из лагеря Вадима Алексеевича. Во время его выступления в зал вошел Никишов. И начал орать на весь театр: «Это что такое? Немедленно уберите этого педераста!». Козину даже допеть не дали и отправили его обратно в лагерь. После освобождения ему тоже пришлось несладко. Ему не давали ни жилья, ни работы. Тогда его поддержал мой брат Лев Шахнарович. Тот самый, который уехал в Магадан редактировать газету. Потом он некоторое время возглавлял местный радиокомитет. А в начале 50-х стал директором театра. И взял Козина к себе на работу. «Как я благодарен Льву Александровичу! – говорил Вадим Алексеевич. – Он спас меня от голодной смерти».


   В Магадане Козин жил очень обособленно. Изредка пел в театре. Но никуда не выезжал. «Вадим Алексеевич, поедем на гастроли!» - предложил я. «Ну, куда я поеду? – засомневался Козин. – Я уже ископаемое. Боюсь, публика меня не примет». С большим трудом я уговорил его дать концерты на Сахалине и Петропавловске-Камчатском. Приезд Козина вызвал невероятный ажиотаж. Желающих его послушать было так много, что в театрах поломали двери и окна. Через пару лет я снова оказался в Магадане и завел с ним разговор о гастролях. На этот раз Вадим Алексеевич оказался более сговорчивым и согласился поехать, как у них говорили, «на материк». Правда, стоило немалых трудов получить на эту поездку разрешение. Тогда вся творческая деятельность у нас регулировалось так называемым Главлитом – Главным управлением по охране государственных и военных тайн. Они определяли – можно ли выпустить ту или иную книгу, спектакль или песню. Моя приятельница-музыковед была цензором издательства Музгиз. «Что ты там запрещаешь? Музыку, что ли?» - недоумевал я. «Ты ничего не понимаешь, - объясняла она. – Эта музыка упадническая. А она должна куда-то вести, к чему-то призывать». Без согласования с надзорными органами нельзя было даже сформировать гастрольный маршрут. Ведь с Козина еще не сняли судимость за контрреволюцию. А в то время были города, закрытые для людей с судимостью. Когда человека освобождали, ему в паспорт ставили отметку «-10» или «-15», которая означала количество закрытых городов. Были такие ограничения и у Вадима Алексеевича. Начали мы гастроли с Приморья. Во Владивосток нам, конечно, ехать было нельзя. Но нам разрешили работать в Уссурийске. Потом мы были в Биробиджане, Комсомольске-на-Амуре и полулегально в Хабаровске. Оттуда проследовали в Читу, Иркутск, Красноярск, Новосибирск, Томск и Омск. В Кемерово нас не пустили. В Челябинск и Свердловск тоже. О Москве и Московской области и вовсе речи не было. «В подмосковном Серпухове есть хороший театр, - осторожно предлагал я. – Может, там сделать концерт?». «Нет», - отвечали мне. Последние концерты мы отработали в Тамбове и Липецке. И вернулись обратно в Магадан. Удивительно, но за все время в прессе не появилось ни одной публикации о наших гастролях. Видимо, было указание сверху – не привлекать к Козину внимания. Годы, проведенные в лагере, конечно, сильно на него повлияли. Вадим Алексеевич вышел на свободу уже надломленный. В нем сидел какой-то страх. Когда мы приезжали в новый город, он все время спрашивал: «Меня не арестуют?». Больше Козин на гастроли не ездил. Не хотел и, по большому счету, уже физически не мог.

 

   А вот со знаменитым Марком Бернесом, которого, видимо, не зря прозвали «Марк Себе На Умович», у меня контакт не сложился. Уж очень он был амбициозный и капризный. Как-то Гастрольбюро зарядило ему концерты в Краснодаре. А съездить с ним было некому. Их директор Сулханишвили, по старой памяти, решил привлечь меня. «Почему бы и нет? – подумал я. – Это хороший заработок». В Мосэстраде меня отпустили. И я повез Бернеса в Краснодар. Не успели мы разместиться в гостинице, как мне позвонил Марк Наумович и попросил зайти к нему. «Ну, что это такое?! – принялся возмущаться он. – Почему стены покрашены в такой мрачный серый цвет? Это номер «люкс» или тюремная камера?». Я спустился к гостиничной администраторше и поинтересовался, нет ли у них номера повеселее. «Хотите «люкс», выходящий на солнечную сторону? – предложила она. – Стены там розового цвета». «Это то, что надо!» - обрадовался я. Переселил Бернеса и вернулся в свой номер. Через десять минут раздался телефонный звонок. Это снова был Марк Наумович. На этот раз его не удовлетворила обстановка в спальне. «Ну, что это такое? – негодовал он. – Почему покрывало на кровати из обычной ткани, а не из шелка?». «Марк Наумович, вы что, на этом покрывале спать будете? – попытался успокоить его я. - Снимите его и уберите с глаз долой в шкаф!». Но Бернес не унимался и требовал заменить ему номер. Мне это надоело. Ничего менять я не стал. «Во всей гостинице только такие тканевые покрывала, - сказал я ему. – Живите в этом номере!». А сам позвонил своему приятелю из Краснодарской филармонии и попросил купить и привезти мне билет в СВ на ближайший поезд до Москвы. «А что случилось? – забеспокоился он. – Умер кто-то?». Я объяснил ему ситуацию. «Да пошел этот Бернес к такой-то матери!» - согласился со мной приятель. «Вот и я так подумал, - сказал я. – Он у нас в Мосэстраде не работает. Плевать мне на него! Я тебе оставлю все документы. Пожалуйста, выдай за меня деньги коллективу Бернеса! А документы отметь и с кем-нибудь из музыкантов передай им в Гастрольбюро!». После чего сел в поезд и уехал в Москву. Я себя везде чувствовал независимо. И никому не давал садиться мне на шею. Я никогда в жизни не подносил артистам чемоданы, как другие администраторы. На это есть носильщики! Какая бы холуйская у меня ни была профессия, я считал, что я специалист высокого класса, у меня есть достоинство, и его нужно уважать.

 

   Моя работа в Мосэстраде закончилась из-за нелепой случайности. Я проводил сборные концерты на приемах в Кремле. У нас был цирковой номер «Летающие катушки». Состоял он в том, что артист с помощью двух палок с прикрепленной к ним леской перекидывал несколько светящихся в темноте катушек. Вмонтированные в них лампочки питались от батареек. Перед очередным концертом выяснилось, что батарейки «сели», и невозможно нигде купить новые. «Будет скандал, - сказал я артисту. – Чтобы тебе не влетело, я объявлю, что ты заболел! Срочно возьми в поликлинике бюллетень!». Он пообещал это сделать. А сам на следующий день признался нашему директору, что не выступал вовсе не из-за болезни, а из-за «севших» батареек. «Зачем же ты солгал представителям Кремля?» – накинулся на меня директор. «Да откуда они узнают об этом?» - усомнился я. «Ну, если уж я узнал, теперь все будут знать», - заверил он. Действительно, эта история каким-то образом дошла до представителей. Видимо, кто-то им стукнул. «Мы не можем работать с человеком, который нас обманул», - сказали мне. «Ну и не надо! – ответил я. – И без вас обойдусь». У моего брата был знакомый - заместитель генерального директора Союзгосцирка. Он был готов взять меня в цирк на Цветном бульваре. Но я сам отказался. «Я не знаю цирковую специфику, - объяснил я. – Там же животные. Их нужно перевозить. Я с этим никогда не сталкивался». Точнее говоря, с животными я сталкивался во время войны на съемках в Алма-Ате. И с меня этого хватило. «Может, тогда вам подойдет «Цирк на сцене»? – предложил знакомый брата. – Они дают обычные концерты с участием цирковых артистов». Этот вариант мне понравился значительно больше. И я пошел работать в эту контору. А потом на некоторое время вернулся на «Мосфильм» и принимал участие в создании фильмов «Сказка о царе Салтане», «Морские рассказы» и «Операция «Трест». В общем, без работы не остался.

 

   Михаил ФИЛИМОНОВ («ЭГ» № 49, 2017)


   Часть ПЕРВАЯ

   ПЬЯНЫЙ БОРИС АНДРЕЕВ НА СЪЕМКАХ ЧУТЬ НЕ УБИЛ ИВАНА ПЫРЬЕВА

   Юрий Никулин воровал декорации из театра и замазывал варом дверные замки своим врагам

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=995


   Часть ТРЕТЬЯ

   СЕКСОМ С ПУГАЧЕВОЙ ХВАСТАЛСЯ ВЕСЬ ОРКЕСТР ОЛЕГА ЛУНДСТРЕМА

   Ревнивый муж застукал Эдиту Пьеху в гостиничном номере у Магомаева и избил ее до полусмерти

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=993 







ПЬЯНЫЙ БОРИС АНДРЕЕВ НА СЪЕМКАХ ЧУТЬ НЕ УБИЛ ИВАНА ПЫРЬЕВА

Юрий Никулин воровал декорации из театра и замазывал варом дверные замки своим врагам

 

Павел Шахнарович, появившийся на свет в 1921 году, был одним из «бойцов невидимого фронта» отечественной культуры. Почти шестьдесят лет он проработал администратором в кино, театре и на эстраде. Начинал карьеру во время Великой отечественной войны, а заканчивал в «лихие девяностые». Встречался и общался со многими выдающимися деятелями искусств. В 2002-2003 годах Павел Александрович наговорил на диктофон воспоминания о самых ярких эпизодах его жизни. Тогда, по ряду причин, опубликовать их не удалось. И вот, наконец, эти уникальные записи дождались своего часа.

 

   Часть ПЕРВАЯ

 

   - Многие считают, что администратор - это вообще не профессия, что этим может заниматься каждый. У нынешних театральных администраторов вся работа сводится к тому, чтобы полседьмого вечера сесть в окошечко и выписать заказанные пропуска. А раньше администратор был хозяином театра. Он отвечал за все, кроме плохой постановки и плохой игры актеров. Я приходил на работу к 11 часам утра. В 5 часов обходил театр с чистым белым носовым платком. Проверял, хорошо ли убраны фойе и зрительный зал, нет ли пыли на креслах и на перилах в ложах, не валяются ли окурки или еще какой-то мусор в актерских гримерках. Если что-то было не так, я требовал немедленно привести все в порядок. А потом уже переходил к пропускам. Но на выдаче пропусков моя работа не заканчивалась. Когда приходили зрители, я следил за работой гардероба и буфета, чтоб не было очередей, чтоб сразу убирали грязную посуду. Кроме того, я занимался рекламой. Бывало, требовалось срочно напечатать афиши, а в типографии отсутствовал наборщик. Тогда я засучивал рукава и сам вставал к наборному станку. Я всегда называл свою работу «сладкой каторгой». С одной стороны, это приятно – находиться в театральной ауре, быть рядом с актерами. С другой стороны, это очень тяжелый труд.

 

   В эту сферу я окунулся с детства. Моя мать, в прошлом актриса, работала театральной кассиршей. Ее считали одной из лучших в Москве и даже приглашали в другие театры, чтобы немного подучить молодых кассирш. Казалось бы, работа простая: получил деньги, оторвал билетик и продал. Но и тут была своя специфика. В те годы существовали льготные талоны на получение билетов, какие-то профсоюзные билеты и т.д. И во всем этом нужно было разбираться. А мой отец был заместителем руководителя Дирекции московских драматических театров. Эта организация назначала в театры директоров, главных режиссеров и завлитчастью, обеспечивала снабжение, руководила реализацией билетов, организовывала шефские спектакли для колхозников, военнослужащих и воспитанников детских домов. Я знал администраторов многих московских театров. Это были очень серьезные, высокопрофессиональные и глубоко интеллигентные люди. Я никогда не слышал, чтобы кто-то из них кому-то нахамил или не знал репертуар не только своего, но и других театров, не знал, какой режиссер поставил тот или иной спектакль и кто из актеров кого играет. Ставки у администраторов были небольшие. На эту работу шли не ради денег, а из любви к театру.

 

   Детство мое прошло в Бауманском районе, в Токмаковом переулке. По соседству с нами жила семья Юрия Никулина. У них был свой дом, половину которого занимали он и его родители, а другую половину – сестра его матери с мужем и двумя дочками. Отец Никулина Владимир Андреевич писал репризы для цирка и эстрады и был большой выдумщик. Постоянно собирал у себя в доме соседских ребят и ставил с нами самодеятельные спектакли. Конечно, этими постановками наше времяпровождение не ограничивалось. Занимались мы и всяким хулиганством. Неподалеку от нашего дома находился Театр рабочих ребят. Однажды для какого-то спектакля им привезли декорации. Среди них была огромная брезентовая палатка, изображавшая штаб красных. И мы с Юрой и другими мальчишками эту палатку из театра сперли. Устроили в ней свой штаб и стали играть в гражданскую войну. В театре долго не могли найти пропажу и даже были вынуждены отменить спектакль. Но потом им кто-то стукнул на нас. «Вы что, с ума сошли? – сказали нам работники театра. – Отдайте казенное имущество!». Еще мы брали вар, который использовался для укладки асфальта, и замазывали им дверные замки. Так мы мстили людям, которые к нам, мальчишкам, плохо относились. Никаких серьезных последствий эти хулиганские выходки для нас не имели. А в конце 30-х, когда я уже заканчивал школу, меня чуть не посадили. Один мой школьный приятель оставил у меня дома чемоданчик и пропал. Через некоторое время ко мне приехали из милиции и забрали меня вместе с этим чемоданчиком. Оказалось, приятель попался на каких-то воровских делах, а чемоданчике у него лежал украденный пистолет. За хранение оружия прокурор просил мне 5 лет. Но у меня был хороший адвокат. И одна заседательница почему-то ко мне прониклась жалостью. В итоге мне дали год условно.

 

   После школы я учился в юридическом институте прокуратуры СССР. Через некоторое время там разразился скандал. Выяснилось, что студенты собирались в общаге, раздевались догола, накидывали на себя какие-то хитоны и устраивали оргии. В результате институт закрыли. А тех, кто не участвовал в оргиях, в том числе меня, перевели в аналогичное учебное заведение наркомюста. Когда я заканчивал 3-й курс, началась война. Мы только сдали сессию, и нас распустили. По настоянию старших братьев, я поехал с родителями в эвакуацию: сначала в Челябинск, а потом в Алма-Ату. Там меня призвали в армию, но до особого распоряжения в войска не отправляли, так как по состоянию здоровья я был ограниченно годен к службе даже в военное время. А жить-то на что-то было надо. Тогда кто-то посоветовал мне пойти на киностудию. Там местными силами делали сюжеты для боевых киносборников. И я начал сниматься у них в массовках. Позднее в Алма-Ату приехал «Мосфильм» и часть «Ленфильма». На базе Алма-Атинской киностудии была создана Центральная объединенная киностудия (ЦОКС). Так вышло, что я оказался на виду, и меня сразу задействовали в массовке фильма «Машенька». Юлий Райзман начал снимать его еще в Москве. А в Алма-Ате доснимал. Главную роль в этом фильме играла очень красивая актриса Алла Караваева. К сожалению, ее судьба сложилась трагически. Она попала в аварию и из-за шрама на лице больше не могла сниматься. Ее мужем был английский дипломат. Он увез ее в Англию. Там ей пытались сделать пластическую операцию. Но ничего не получилось, и Алла вернулась обратно в СССР.


   Когда съемки «Машеньки» завершились, Иван Пырьев начал снимать «Секретаря райкома». И меня взяли на этот фильм помощником режиссера. Помню, первая съемка происходила за городом в огромном котловане с участием большой массовки. Мне дали дымовую шашку и сказали: «Как вон тот человек сверху махнет платком, беги туда!». Я не разобрал, мне или не мне он махнул. И побежал. «… твою мать, куда ты бежишь?! - заорал Пырьев в свой режиссерский рупор. - Где у тебя жопа?». А я не привык к такому грубому общению. «Идите вы сами в жопу!» - обиженно сказал я, бросил шашку и пошел в сторону шоссе, чтобы уехать в город. Там меня догнала легковая машина. Из нее вышел Иван Александрович и потребовал, чтобы я вернулся на съемочную площадку. «А что вы на меня кричите? – возмутился я. - Кто вы такой?». «Ты что, не знаешь? Я Пырьев», - ответил он. Я, конечно, знал, что есть такой режиссер. Но это имя для меня тогда ничего не значило. «Да мне наплевать! – нахально заявил я. - Не смейте на меня орать и матом ругаться!». Только с таким условием я согласился вернуться к своим обязанностям. Но работа помощника режиссера мне не очень понравилась. Она в основном сводилась к тому, чтобы поставить режиссеру стульчик и принести чай. И через пару недель я перешел в администраторы. Пырьев сдержал свое обещание и больше никогда на меня не кричал. Если на картине случалась какая-то накладка, сообщить о ней Ивану Александровичу всегда посылали меня.

 

   Тем временем Александр Файнциммер запустился на ЦОКС с фильмом «Котовский». Меня вызвал директор и попросил параллельно поработать администратором и на этом фильме. Людей не хватало, и я согласился. Особенно мне запомнились съемки сцены в ресторане. Жрать в Алма-Ате тогда было нечего. Все ходили голодные. А для этой сцены на столы поставили настоящую колбасу, жареную картошку и другую еду. Я там изображал белогвардейского офицера и на протяжении нескольких дней наедался от пуза. На съемках «Котовского» у меня завязалась дружба с Николаем Мордвиновым, который играл главную роль. У него тогда умирала от туберкулеза 5-летняя дочка. Снимали мы в оперном театре по ночам, когда там заканчивались спектакли. Практически все остальное время Мордвинов проводил у дочки в больнице. Отдохнуть ему толком не удавалось. Поселили его в общежитии, которое из-за большого количества знаменитостей называли «лауреатником». А днем там было так шумно, что при всем желании не уснуть. Я не переставал поражаться, как он это все выдерживал. В это время руководители ЦОКС добились разрешения на переезд в Алма-Ату опального режиссера МХАТа Василия Григорьевича Сахновского, еще до войны высланного под гласный надзор в казахскую глушь. Его назначили главным режиссером актерской труппы киностудии. И я вдобавок ко всем остальным своим обязанностям стал его помощником. У меня были ключи от кабинета, где Сахновский проводил репетиции с актерами. При этом кабинете была маленькая спаленка. И когда у Мордвинова ночью выдавалось 2-3 свободных часа, я вез его из оперного театра на киностудию, открывал эту спаленку и давал ему возможность спокойно поспать. Также работа с Сахновским позволяла мне добывать дополнительное питание. Для актеров, с которыми он репетировал, мне выдавали в столовой кашу или пирожки ни с чем. Я заказывал еду на 20 человек. А реально приходило втрое меньше. И излишки мы по-братски делили.

 

   А 5 марта 1943 года меня неожиданно арестовали. Был первый теплый день. Я поехал на работу в одном костюме. На улице около киностудии ко мне подошли двое, затолкали меня в подворотню, обыскали, посадили в машину и повезли в Большой Дом. Никто со мной не разговаривал, и на все вопросы мне говорили: «Молчать!». В Большом Доме меня спросили: «Ну, что, будешь рассказывать?». «О чем?» - не понял я. «А ты разве не знаешь? – последовал ответ. – Ну, хорошо. Посидишь – узнаешь». После этого меня сильно избили. Правда, я был сам виноват. Меня привели к замнаркома внутренних дел. И я сел, положив ногу на ногу. «Вы где находитесь? - возмутился замнаркома. - Вы что, в Одессе у Фанкони?». «Кафе Фанкони давно закрылось, - спокойно ответил я. - А где я нахожусь… Ну, во всяком случае, не в кабинете начальника жандармского управления». Тогда он нажал на какую-то кнопочку. Прибежали охранники и принялись меня дубасить, чтобы знал, как отвечать. «Вы что, фашисты?» - кричал им я. А это было для них смертельное оскорбление. Лишь чудом меня не убили и бросили в камеру. Я три месяца отсидел в одиночке во внутренней тюрьме НКВД. Потом меня перевели в режимную тюрьму. За все это время меня даже ни разу не допрашивали. Кормили, правда, хорошо. И каждый час через «волчок» давали папироску. Я стучал, требовал прокурора. «В карцер хочешь? - отвечали мне. - Там плохо. Лучше молчи». От отчаяния я объявил голодовку. Только после этого пришел прокурор. «Сынок, голодовка тебе не поможет, - сказал он. - Ты только здоровье свое подорвешь. Или вовсе помрешь». «Скажите, за что меня хоть здесь держат?» - попытался выяснить я. «Ничего не могу тебе сказать, - развел руками он. - Твое дело расследуется. Скоро будет конец. Потерпи немножко». А через некоторое время меня вызвали к следователю. И дали мне подписать бумагу, в которой предписывалось освободить меня из-под стражи в связи с отсутствием состава преступления.

 

   До этого момента я мог только предполагать, за что меня арестовали. Думал, что это как-то связано с моей предвоенной судимостью за хранение оружия. Но оказалось, что меня заподозрили в шпионаже. Люда всякого тогда было полно в Алма-Ате – польская делегатура, эстонцы, литовцы, румыны. Среди них были и шпионы, интересовавшиеся военной промышленностью. А я был такой мальчик, что за все хватался. «Ты это будешь делать?» - спрашивали меня. «Буду», - соглашался я. Мне льстило, что мне доверяли ответственные поручения. И я буквально дни и ночи пропадал на киностудии. Нам тогда присылали с фронта трофейные фильмы, захваченные при отступлении немцев. Для сотрудников устраивались просмотры. Многие хотели на них попасть и с этой целью крутились вокруг меня. У меня был знакомый Коля Орехов. Он жил с отцом и матерью в собственном доме. Его родители постоянно находились в разъездах. И когда выдавался свободный вечер, мы приглашали к нему домой девочек и устраивали сабантуй. В нашу компанию входили снимавшийся со мной в массовках сын немецкого писателя-антифашиста Маркус Вольф, ученик и ассистент Сергея Эйзенштейна Евгений Фосс, исполнитель одной из ролей в эйзенштейновском «Иване Грозном» Владимир Балашов. Но бывали у Орехова и случайные знакомые, не связанные с кино. По словам следователя, органы арестовали группу людей, завербованных немецкой разведкой. А поскольку кто-то из них общался со мной, взяли и меня. «Ты в рубашке родился, - признался следователь. – Понимаешь, что такое подозрение в шпионаже в военное время? Тебя могли расстрелять без всякого следствия». Помог мне известный адвокат Илья Давидович Брауде, с которым дружила наша семья. Имея колоссальные связи, он узнал причину моего ареста и забрасывал все инстанции просьбами тщательно разобраться в моем деле. Несколько раз ходатайствовал, чтобы меня отпустили на поруки. В НКВД к нему относились с уважением. Говорили даже, что он был их человеком. Так я уцелел.


   Когда я вышел из тюрьмы, меня хотели призвать в армию, но на киностудии мне сделали «бронь». В тот момент решили снимать фильм-концерт с участием мастеров казахского искусства. И меня назначили замдиректора этой картины. Помню, как мы ездили к знаменитому казахскому акыну Джамбулу. У него был большой дом, в котором жила его семья. А во дворе стояла юрта. И в ней жил сам Джамбул. Он там не мылся и совсем запаршивел. Его отвезли на Медео, где находился правительственный санаторий. Старую одежду сожгли. А его отмыли и одели во все чистое. Мы зашли к нему в комнату и хотели обсудить с ним будущий фильм. Но разговаривать с нами Джамбул не стал. Посмотрел на нас, пробурчал что-то по-казахски и отвернулся к стене. Для съемок этого фильма под Алма-Атой согнали табуны лошадей и отары овец. Мне пришлось всем этим хозяйством заниматься и обеспечивать его питанием. Я постоянно ездил то в ЦК компартии Казахстана, то в совнарком, то в колхозы. Это был какой-то ад. Между тем, военкомат от меня не отставал и поднял бузу, на каком основании меня «забронировали». Скандал дошел до ЦК. В конце концов, мне все это надоело, и я решил: «Пойду лучше в армию». Как ограниченно годного меня направили в Узбекистан, на границу. До Ташкента я должен был ехать с группой цыган, которых для отправки на фронт отпустили из тюрьмы. Их сопровождал пожилой военный. «Давай завтра поедем! – предложили ему цыгане. – А сегодня пойдем выпьем!». Этот дурак пошел с ними. Утром он вернулся весь избитый. Цыгане отобрали у него документы и разбежались. Пришлось мне ехать одному. Местом моего назначения оказалась конно-прожекторная рота. Там служили одни неграмотные узбеки. Узнав, что у меня незаконченное высшее образование, командир сказал, что такие люди нужнее в других местах, и отправил меня в Москву, в военкомат по месту жительства.

 

   В Москве меня уже окончательно сняли с военного учета как негодного к службе. И я устроился администратором во фронтовой филиал Малого театра. Хоть филиал и назывался фронтовым, на фронт они ни фига не ездили. Работали в основном в домах культуры по Московской области. В войска посылали только небольшие бригадки по 4-5 человек. Зато получали под это дело хорошие деньги. Потом я работал в аналогичном филиале драматического театра под руководством Федора Николаевича Каверина. А оттуда меня переманили во фронтовой филиал театра оперетты, где был побольше оклад, и атмосфера повеселее. Они тоже из Москвы почти не выезжали. Давали спектакли в помещении театра транспорта у Курского вокзала. Но и в этом филиале я долго не задержался и перешел главным администратором в кинотеатр «Ударник». Он находился на особом положении. Тогда еще из Дома правительства не всех посадили, и в «Ударнике» бывали многие жильцы – тот же председатель президиума Верховного совета РСФСР Николай Шверник или председатель президиума Верховного совета Литвы Юстас Палецкис. Если они должны были прийти на 6-часовой сеанс, с 2-х часов дня за мной уже ходил «искусствовед в штатском» и следил, с кем я говорю и что делаю. А когда приходили высокопоставленные зрители со своей охраной, я должен был обеспечить им проход в правительственную ложу. На этом я и погорел. Обычно я ставил рядом с ложей билетершу с ключом. В ее обязанности входило снять перекрывавший вход канат и открыть дверь. А однажды в момент прихода Палецкиса билетерша отлучилась в уборную. Он был очень недоволен, что его заставили ждать. В результате меня уволили. Некоторое время я заведовал промышленным комбинатом строительного треста наркомата авиационной промышленности. Под моим руководством находились сапожные мастерские, пошивочные цеха и даже мыловарня. Правда, я в этом абсолютно ничего не понимал. И подчиненные вешали мне лапшу на уши. Однажды пришел ко мне заведующий мыловарней. «У нас задержали машину с мылом, - сказал он. – Напишите справку, что мы везли его в лабораторию на анализы». А мыла там было 2,5 тонны. Мне и в голову не пришло, что для анализа это слишком много. И я написал все, как он просил. «Спасибо!» - поблагодарил меня заведующий и сунул мне в ящик стола какой-то сверток. В нем оказалось 20 тысяч рублей. Я испугался, вернул ему деньги и тут же написал заявление об уходе. После этого мне предложили возглавить дворец культуры медеплавильного завода. Но там стали требовать, чтобы я вступил в партию. А я не был ни пионером, ни комсомольцем. И в партию не хотел. Пришлось из дворца культуры уйти.

 

   Однажды я встретил знакомого, с которым работал на киностудии в Алма-Ате. «Пырьев сейчас на «Мосфильме» снимает «Сказание о земле сибирской», - сообщил он. – Я у него замдиректора картины. Приходи к нам в группу!». И я снова стал у Пырьева администратором. Это было замечательное время. Когда снимали сцену в чайной, где герой Бориса Андреева пьет пиво, ассистент режиссера Артавазд Кефчиян каждый день привозил 60-литровую бочку этого напитка. Она оформлялась как исходящий реквизит. И после съемок к бочке прикладывалась вся съемочная группа. Люди начинали курить прямо в павильоне. «Немедленно прекратите!» - ругался на нас дежурный пожарник. Но ему наливали пива, и он на все закрывал глаза. К нам прибегали даже из других съемочных групп и просили их угостить. Правда, закончилось все не очень хорошо. Дело в том, что Пырьев не умел работать с актерами и делал много дублей. Цветной пленки, на которую снималось «Сказание о земле сибирской», тогда не хватало. Но ему разрешали расходовать ее без счета. «Иван, я не могу больше», - жаловался Андреев после девятого или десятого дубля. «Нет, надо еще, Боря, - настаивал Пырьев. – Плохо получилось. Ты играй лучше!». Каждый дубль Борис Федорович выпивал по кружке пива и, в конце концов, перебрал. «Ах, я плохо играю!» - возмутился он и набросился на Пырьева с кулаками. Тому пришлось спасаться бегством и прятаться. Наверное, Андреев убил бы его, если бы догнал. В подпитии он становился очень агрессивен. Даже Пырьев, который сам на всех орал, его боялся. «Чего ты мне все глазки открываешь? – говорил мне Иван Александрович. – Иди Андрееву открой глазки и утихомирь его!». И мне приходилось делать это. На самом деле ему просто нельзя было пить. А так Борис Федорович был очень добрым человеком. Помню, как он хлопотал за своего друга и собутыльника Петра Алейникова. У того были проблемы с легкими. А жил он в ужасных условиях – в комнате постоянно лило с потолка. Андреев поехал к министру кинематографии, плакал неподдельными слезами и добился, чтобы Алейникову предоставили нормальное жилье.

 

   Как на грех, в разгар съемок «Сказания о земле сибирской» началась печально известная кампания против «безродных космополитов». На «Мосфильме» приказали уволить всех директоров картин и даже некоторых режиссеров еврейской национальности. Попал в «черный» список и я. Занимался этим вопросом такой Саконтиков, заместитель по кадрам министра кинематографии Ивана Большакова. «Какого хрена ты требуешь увольнения нужного мне сотрудника? – набросился на него Пырьев. – Отмени приказ! Или ты хочешь иметь дело со мной? Я тебе по башке тресну, имей в виду!». И замахнулся своей толстой резной тростью, которой все страшно боялись. «Хорошо, - пошел на попятную Саконтиков. – Пусть пока работает!». Съемки уже шли к концу. Вдруг вышел еще один список на увольнение. И в нем опять фигурировал я. «Не ходи в отдел кадров! – сказал мне Иван Александрович. – Работай, как работал! В случае чего отвечать буду я». Через некоторое время ему пришло письмо из министерства: «Почему до сих пор не уволили Шахнаровича?». «Ну, я им сейчас устрою!» - завелся Пырьев. Ворвался в кабинет к Саконтикову и начал орать: «Ты что же, сволочь, творишь? Ты дашь мне закончить картину или нет? Что ты привязался к парню? Что он тебе сделал?». Тот испугался и разрешил оставить меня до окончания съемок. Вскоре начался монтажный период. Мне уже нечего было делать. «Не волнуйся! – успокоил меня Иван Александрович. – Я договорился с режиссером Александром Столпером. Он снимает «Повесть о настоящем человеке». У них намечается экспедиция в Звенигород. И ты с завтрашнего дня числишься в экспедиции». Это позволило мне еще на какое-то время избежать увольнения.

 

   Михаил ФИЛИМОНОВ («ЭГ» № 49, 2017)


   Часть ВТОРАЯ

   ВЕРТИНСКИЙ СТРАДАЛ ОТ БЕЗОТВЕТНОЙ ЛЮБВИ К ГОРБАТОЙ КАРЛИЦЕ

   Вадим Козин получил дополнительный срок за совращение юного солдатика из лагерного конвоя

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=994


   Часть ТРЕТЬЯ

   СЕКСОМ С ПУГАЧЕВОЙ ХВАСТАЛСЯ ВЕСЬ ОРКЕСТР ОЛЕГА ЛУНДСТРЕМА

   Ревнивый муж застукал Эдиту Пьеху в гостиничном номере у Магомаева и избил ее до полусмерти

   http://filimonka.ru/viewpub.php?num=993 







СУЛЕЙМАНА КЕРИМОВА ХОТЕЛ ЗАСТРЕЛИТЬ МУЖ ЕГО ЛЮБОВНИЦЫ

Но арестовали ревнивого Сергея Никонова не за подготовку убийства олигарха, а за мошенничество с квартирами на 400 миллионов

 

За последние 13 лет продюсер Сергей Никонов не раз становился героем наших скандальных публикаций. Впервые мы услышали о нем от жены «фабриканта» Антона Зацепина Любови Хворостининой, которую он рассорил с мужем и лишил подаренного им автомобиля («ЭГ» № 43, 2004). Спустя несколько лет бывший сотрудник «Русского радио» Андрей Шмелев и музыкант из Германии Александр Альберт, выступающий как ди-джей Слон, рассказали нам, как Никонов подставил и кинул на деньги продюсера группы «Рефлекс» Вячеслава Тюрина и других людей, помогавших пропихивать в шоу-бизнес его жену – певицу Анну Воронину, более известную под псевдонимом Ангел-А («ЭГ» № 40, 2008). Потом эти факты подтвердила сама Воронина, которая не выдержала выходок своего благоверного и сбежала от него («ЭГ» № 41, 2009). А в прошлом году директор PR-агентства «Успех» Оксана Романенко пожаловалась, что Сергей взялся помочь ей, экс-солистке группы «Блестящие» Юлии Ковальчук и еще ряду лиц приобрести квартиры по льготной цене и скрылся с их деньгами («ЭГ» № 35, 2016). Сам продюсер все обвинения в свой адрес категорически опровергал и даже грозил нам судом за оскорбление его чести и достоинства. Но недавно события приняли неожиданный оборот. 26 октября постановлением Никулинского районного суда Никонова арестовали за совершение преступления, предусмотренного частью 4 статьи 159 УК РФ «Мошенничество в особо крупном размере». Что на этот раз натворил наш старый знакомый – нам удалось выяснить у одного из пострадавших – 63-летнего начальника юридического отдела одной из столичных компаний Матвея Чатова.

 

   - Я хорошо знал покойного отца Сергея – Виктора Никонова, - издалека начал свой рассказ Матвей Георгиевич. - В советское время он служил в КГБ. Мы тесно общались с 1982 по 1985 год. Потом долго не виделись. А в 2005 году встретились снова в фонде ветеранов спецподразделений и спецслужб «Вымпел-Гарант». Эту организацию создал бывший сотрудник спецназа КГБ Валерий Киселев. А я был в ней одним из вице-президентов. Наш фонд приглашал на встречи с ветеранами Трофима и других артистов. «А почему бы моего сына тоже к этому не привлечь? – сказал как-то Виктор Никонов. – У него жена Аня Воронина – певица». Так я познакомился с Сергеем. Он начал делать у нас концерты с участием своей жены. А потом сам стал членом нашего фонда. Получил удостоверение и постоянно бывал в нашем офисе, расположенном напротив библиотеки имени Ленина. Когда в 2006 году у меня случился инфаркт, Сергей очень переживал за мое здоровье. Приезжал ко мне в больницу. Говорил, что ходил к святой Матроне молиться за меня. И вошел в мою душу как хороший человек. В 2008 году я узнал от Виктора Никонова, что Аня Воронина кинула его сына и ушла к олигарху Сулейману Керимову. Сергей отреагировал на это крайне агрессивно и даже хотел застрелить Аню вместе с Керимовым. Отец беспокоился, как бы он не натворил дел, и просил меня с ним поговорить. Я пытался, как мог, успокоить Сергея. «Зачем тебе это надо? – говорил ему я. – Подумаешь, баба от тебя ушла. Да и хрен с ней! Мало ли других баб на земле».


Вскоре после этого я уехал из Москвы, и наше общение с Сергеем прервалось. Единственный раз за много лет мы виделись в 2011 или 2012 году на похоронах его отца. А весной 2016 года Сергей неожиданно сам мне позвонил и предложил встретиться. Встреча состоялась в начале мая в ресторане «Урюк» на Кутузовском проспекте. «Я сейчас работаю в Госстройнадзоре, - сказал он. – Могу помочь вам недорого купить 3-комнатную квартиру. Застройщики продают ее за 19 миллионов рублей. А вам она будет стоить всего 5 миллионов. Причем, все деньги сразу платить не нужно». «Почему такая большая разница в цене?» - удивился я. «На таких условиях квартиры дают моему шефу Вадиму Николаевичу за то, что комиссия при приемке дома на многое закрывает глаза», - объяснил Никонов. Со мной на встрече присутствовал мой друг Виктор Кердинашвили. «А можно и мне купить у вас квартиру?» - спросил он. «Ну, если вы близкий человек Матвея Георгиевича, вам она обойдется в 5500000 рублей», - ответил Сергей. По его указанию, мы с Виктором поехали в жилой комплекс на улице Лобачевского и выбрали себе по «трешке» площадью 97 квадратных метров. Чтобы их забронировали за нами, нужно было внести Никонову по 200 тысяч. У меня в тот момент денег не было. Но Кердинашвили был так благодарен мне за удачную сделку, что заплатил за нас двоих. А следующий взнос в размере 1300000 рублей за меня неожиданно взялся заплатить сам Никонов. «Я Вас уважаю как отца и считаю своим долгом взять на себя часть Ваших расходов, - сказал он мне. – Вы лучше найдите мне покупателей на квартиры. Только не перекупщиков, а тех, кто реально нуждается в жилье». Я почувствовал себя обязанным и привел к нему многих своих друзей и близких, которые тоже передали ему различные суммы. Помимо покупки квартир Сергей предлагал им решить различные вопросы через некую Киру. Она якобы приходилась свояченицей заместителю Сергея Собянина Марату Хуснуллину и являлась у них «серым кардиналом». За решение одного из вопросов я лично покупал и передавал Сергею для этой Киры часы за полтора миллиона. А за решение другого - два браслета с бриллиантами по 770 тысяч: один для нее самой, другой для жены мэра Сочи Анатолия Пахомова. Но все обещания Никонова оказались блефом. Ни квартир, ни других благ никто от него так и не получил. В конце концов, он начал от нас скрываться. Нам ничего не оставалось, как обратиться в полицию. Выяснилось, что никакого отношения к Госстройнадзору Сергей никогда не имел и полученные за квартиры деньги попросту присваивал, а дорогие вещи, предназначенные для таинственной Киры, дарил своей новой жене Ольге. На первом же допросе он признался, что совершил мошенничество в отношении семи человек на сумму более 80 миллионов. Всего от его действий пострадало 34 человека. А общий ущерб составил свыше 400 миллионов рублей. Я даже не могу назвать его аферистом. Аферисты обманывают чужих людей. А этот мерзавец не гнушался наживаться на близких друзьях.

 

   Михаил ФИЛИМОНОВ («ЭГ» № 48, 2017)


   Газетная версия http://www.eg.ru/society/422788/





 




 

 

Памятные даты

 

 

 

19.09.1964 родился Кайрат (он же Кай) Эрденович Метов, автор песен и певец ("Position number one", "Роза чайная").

20.09.1862 была основана Петербургская государственная консерватория.

20.09.1963 родился Андрей Владимирович Державин, композитор и певец ("Не плачь, Алиса", "Чужая свадьба", "Давайте выпьем, Наташа, сухого вина"), участник группы "Машина времени".

20.09.1970 родился Александр Евгеньевич Баранников, депутат Госдумы, один из создателей радиостанции "Серебряный дождь" и гей-клуба "Центральная станция".

20.09.1970 родился Михаил Владимирович Филимонов, музыкальный обозреватель "Экспресс Газеты", сопродюсер певицы Бизюльки, автор текстов песен ("Рачок", "Занято"), участник клипов и музыкальных фильмов ("Клуб", "Миша, или Новые приключения Юлии").

20.09.1974 родилась Екатерина Николаевна Чупринина (она же Катя Лель), певица ("Я по тебе скучаю", "Мой мармеладный", "Муси-пуси").

20.09.2001 умер Рахмиль (он же Эмиль) Яковлевич Горовец, певец ("Я шагаю по Москве", "Голубые города", "Люблю я макароны") (родился 10.07.1923).

20.09.2005 умер Юрий Шмильевич Айзеншпис, организатор первых подпольных рок-концертов, продюсер групп "Соколы", "Кино", "Янг Ганз", "Динамит", певцов Влада Сташевского, Никиты, Димы Билана, певиц Линды, Кати Лель, Саши, автор знаменитой фразы "Дайте мне слепого, глухого, кривого, и я сделаю его звездой!" (родился 15.07.1945).

21.09.1911 родился Марк Наумович Нейман (он же Бернес), киноактер, певец ("Темная ночь", "Я люблю тебя, жизнь", "С чего начинается Родина") (умер 16.08.1969).

21.09.1929 родился Иосиф (он же Юз) Ефимович Алешковский, писатель, автор песен ("Товарищ Сталин", "Окурочек").

21.09.1936 родился Юрий Михайлович Лужков, мэр Москвы, по совместительству певец и шоумен.

21.09.1966 родилась Ольга Арефьева, лидер группы "Ковчег".

21.09.1973 умерла Лидия Андреевна Русланова, певица ("Валенки", "И кто его знает", "Враги сожгли родную хату") (родилась 27.10.1900).

21.09.1991 на даче в гараже отравилась выхлопными газами своих "Жигулей" Юлия Владимировна Друнина, поэт ("Уходит рыбак в свой опасный путь") (родилась 10.05.1924).

21.09.2001 выбросилась с 5-го этажа и чудом осталась жива Наталья Васильевна Фисак (она же Лагода), стриптизерша, певица ("Маленький Будда"), бывшая сожительница владельца стрипт-клуба "Грезы" Александра Карманова.

22.09.1965 родился Аркадий Владимирович Кудряшов, директор певца Юрия Шатунова.

22.09.1968 свадьба Софии Ротару и Анатолия Евдокименко.

22.09.1976 родилась Анна Леонидовна Пономарева (она же Беата Ардеева), бывшая ведущая Муз-ТВ и MTV, бывшая пресс-атташе группы "Тату", в 2003 в результате автокатастрофы надолго потеряла трудоспособность.

22.09.1987 родилась Надежда Олеговна Игошина, участница "Фабрики звезд-4".

22.09.1989 умер Израиль Исидорович Бейлин (он же Ирвинг Берлин), композитор ("Боже, благослови Америку") (родился 11.05.1888).

23.09.1930 Иоганн Остермайер запатентовал фотовспышку.

23.09.1972 родился Игнат Александрович Солженицын, пианист, сын писателя Александра Солженицына.

24.09.1945 родилась Лариса Алексеевна Рубальская, поэт-песенник ("Напрасные слова", "Виноват я, виноват", "Морозов").

24.09.1952 родился Алексей Романов, лидер группы "Воскресение".

24.09.1964 газета "Известия" опубликовала "Предложения по усовершенствованию русского языка", согласно которым следовало писать "доч", "жури", "заец".

24.09.1990 умер Матвей Исаакович Блантер, композитор ("Катюша", "Лучше нету того цвету", "Летят перелетные птицы") (родился 10.02.1903).

24.09.1991 родился Всеволод (он же Влад) Андреевич Соколовский, участник "Фабрики звезд-7", солист созданной в результате группы "БиС", сын руководителя группы "ИКС-Миссия" Андрея Соколовского.

24.09.2002 умер Борис Николаевич Рычков, джазовый пианист, композитор ("Все могут короли") (родился 05.03.1937).

24.09.2003 вследствие злоупотребления наркотиками умер Вадим Евгеньевич Покровский, участник группы "Два самолета" (родился 25.03.1967).

25.09.1906 родился Дмитрий Дмитриевич Шостакович, композитор ("Нас утро встречает прохладой", "Тучи над городом встали", "Тоска по Родине"), автор музыки к первому звуковому фильму киностудии "Ленфильм" ("Одна") (умер 09.08.1975).

25.09.1961 родился Александр Козлов, клавишник группы "Агата Кристи" (умер 01.03.2001).

25.09.1968 английский хит-парад впервые возглавила русская песня - романс "Дорогой длинною", исполненный Мэри Хопкин под названием "Those Were the Days".

25.09.1997 умерла Мария Николаевна Мордасова, "королева частушек" (родилась 14.02.1915).

 

 
 
 

Купить дешевые авиабилеты онлайн